Стёкла

      Для субботы, выходного дня, когда на другом конце города её не ждут цветы жизни Ника, Соня, Дима и Витя, Анна просыпается слишком рано.       Шумит дождь. Хлёсткими порывами ветер размазывает по окну воду, ворочает ветви деревьев снаружи, и, что хуже всего, заставляет скрипеть форточку. Анна держит её открытой в любую погоду (кроме, разумеется, серьёзных морозов). Стекло, граница между открытым и закрытым пространством, — всё равно что граница между мирами живых и мёртвых, — как будто перекрывает дыхательные пути.       Чашка кофе и сигарета, утренний ритуал, тянут к упадку здоровье, в отличие от закрытых окон, обоснованно медициной, и в самом деле подталкивают Анну к смерти ещё на пару шагов, но это её не впечатляет и не отпугивает.       Смерть — ничто. Табачный дым — уже что-то. Сигарета — предмет материальный, требующий затрат, а потому ценный; и, кроме того, запрещённый; имеющий таким образом вес.       Хозяйка квартиры велела, чтобы здесь сигарет не было. Закуривая перед открытым окном, Анна совершает мелкое преступление.       Курить она начала в четырнадцать. Подростком с сигаретой в зубах выглядишь намного солиднее, — а в колонии для несовершеннолетних преступников очень важна солидность. Колония давно в прошлом, и казаться взрослее или солиднее уже ни к чему, но зависимость осталась при Анне. Так же легко и самостоятельно, как проходит юность, она не пройдёт.       От ветра становится холодно. Анна не закрывает окно, пока не докурит, хотя и ёжится: стоило бы надеть свитер. Мелькает мысль, что нужно переодеть детей.       Своего потомства у Анны нет, но от выученной привычки заботиться о чужом нет покоя даже в субботу.       Захлопнув окно (форточка снова скрипит!), Анна рассеянно осматривает кухню. Взгляд задерживается на паутине под потолком, затем на участке стены, где выцветшая от времени краска облупилась особенно гадким образом, — и, наконец, на кресле, где лежит незаметный, если не приглядываться, предмет. Маленький чёрный прямоугольник.       Телефон. Такой плоский, что страшно держать в руках, смартфон бешено дорогой модели.       Анна застывает, уставившись на своё отражение в чёрном экране. Эта вещь не принадлежит ни ей, ни Марине и не должна находиться здесь, однако находится, и Анна держит её, несмотря на кажущуюся хрупкость, в руках, хотя не имеет на это права.       Эта вещь, которая стоит, может быть, больше, чем вся техника в квартире у Анны, принадлежит гостье. То ли она отвлеклась и забыла смартфон, то ли он выпал у неё из сумки или кармана. Анна не заметила, поскольку старалась её не разглядывать. Невежливо пялиться на людей, пусть и на таких интересных. Что теперь? Анна садится в кресло. Холодного ветра уже как будто и нет. Сколько же эта штука стоит!.. Её, пожалуй, можно продать за сумму, какой Анне не заработать и не накопить. Соврать: «Нашла на улице». Какой-то богач не следит за своими вещами. Не следит потому, что для него это никакая не ценность, — и для Наталии, очевидно, не ценность, иначе бы та вернулась за пропажей ещё вчера.       Смартфон не выглядит новым, но и потрёпан не сильно. Возьмут ли его за половину начальной цены? Так или иначе, сумма будет серьёзная!.. На эти деньги можно купить компьютер! Можно подключить интернет — и сколько угодно слушать Генделя и Вивальди… Даже если бы Наталия вернулась, Анна бы могла ей соврать, что никаких смартфонов не видела.       Наталии бы пришлось поверить. Доказательств нет.       Вот только Анна — не воровка. Она оступилась в юности по другой статье, и теперь оступаться, по крайней мере сознательно, не будет; и компьютер она когда-нибудь купит честным путём; честным же путём вернёт смартфон Наталии. Позвонит кому-нибудь из её знакомых. Коллеге-музыканту, или мужу, или дочери.       Пусть приедет и заберёт. Анна снова предложит ей кофе.       Но смартфон заблокирован; пароль из цифр подобрать не удаётся. Один-два-три-четыре, один-три-девять-шесть…       Из прихожей доносится звук. Цифры вылетают из головы Анны. В двери поворачивают ключ. Анна вскакивает и кидается в прихожую. Она никого не ждала. Тем более — из тех, у кого есть ключ от квартиры: ни хозяйку, которая тотчас же заметит запах сигарет и перед визитом которой нужно бы было убраться, ни Марину.       — Что тебе нужно? — интересуется Анна, стараясь не повышать голос.       Если она не сдержится, то вспомнит все известные ей ругательства. При виде Марины вспоминать их — не желание, но потребность.       — Поговорить. — Марина запирает дверь.       Куртка на ней мокрая; и её короткие чёрные волосы — мокрые, от чего неопрятно липнут к лицу; капюшон от дождя их не спас.       — Ань, послушай: я вчера…       — Вчера послушала. Мне пришлось покупать новые очки. За ними меня отвёз посторонний человек. Что обсуждать?       — Ты должна выслушать. Пожалуйста, выслушай! Я не знаю, что со мной произошло. Вчера я не понимала, что делаю. Совсем не контролировала себя. Это какое-то помутнение… Ань, ты ведь всё про меня знаешь; ты знаешь, как я на самом деле к тебе отношусь. Понимаю, что извиняться нет смысла, что будет правильно, если ты не простишь, и тем не менее…       — Верно: нет смысла. Не стоило приходить.       — Я записалась к врачу. Завтра пойду к нему и скажу, что у меня снова начались приступы агрессии. Дай мне шанс: я люблю тебя и сделаю всё, чтобы такого не повторялось! Ты лучший человек из всех, кого я знала, Аня. Кроме тебя, у меня никого нет. Вспомни: мы договаривались, что все трудности переживём вместе. Это — трудность, моя трудность, и без твоей помощи мне с ней не справиться. Ты не хочешь меня видеть, а я без тебя не могу!       Марина едва не плачет. Ситуация не нова; она повторялась не раз, и всегда побеждал, по мнению Анны, здравый смысл. Марина больна и наблюдается у психиатра. Иногда она не ведает, что творит. Иногда она в самом деле не может себя контролировать. Есть ли в этом её вина? Разве прежде всего — не чистота намерений и не светлые чувства?       — Так нельзя, — говорит Анна мягче. — Почему мне нужно это терпеть? Откуда мне знать, что ты не сорвёшься снова?       — Не сорвусь. Точно тебе говорю: не сорвусь. Вчера был особый случай. Так всё навалилось… и на работе… со всех сторон… эти козлы… коллега из себя вывела… чуть не уволили… и ты ещё с этим своим… Аня!.. Наша ссора просто стала последней каплей. Ты не виновата. Виноваты обстоятельства. Я не спала всю ночь. Мне действительно стыдно: и за вчера, и в общем за мою вспыльчивость.       Это вечный ответ, который нечем парировать. Анна сдаётся. Теперь стыдно и ей. Она спровоцировала Марину вчера, хотя могла предвидеть последствия, и чуть не отказалась видеть сегодня. Таков «лучший человек»: хорош, пока нет дурных обстоятельств.       — Будешь делать всё, что скажет врач. Иначе…       — Разумеется!       — Это сейчас ты так говоришь.       — Поверь. Я же не дура. Глуп тот, кто не учится на своих ошибках. Кого жизнь не учит. Я не хочу быть такой; только мне не справиться без твоей поддержки. Мне важно знать, что есть, ради чего, ради кого…       — Ладно, хватит. Проходи. Ты тоже кое с чем мне поможешь.       Натянуто всхлипывая, Марина идёт за Анной на кухню. Снять или хотя бы вытереть ботинки она не догадалась, поэтому на полу остаются следы. Замечаний Анна не делает: всё равно грязно. Квартира выглядит грязной, даже когда намыта от пола до потолка. Её не запачкать, эту квартиру; не запачкать, если верить Марине, и Анну, которая, соответствуя образу, не ругается по пустякам.       — У тебя интернет в телефоне есть?       Марина кивает. Под глазами у неё чёрные разводы от туши.       — Нужно найти одного человека. Да не садись сюда, мокрая же! Телефон с интернетом есть, а зонта нет?       Притащив из комнаты стул, Анна рассказывает о Наталии. Конфликт отошёл на второй план. Марина с радостью поддерживает новую тему. Она говорит, что знает, где можно продать такой смартфон подороже.       — Я его верну, — возражает Анна. — Нужно узнать её номер… адрес… аккаунты в соцсетях... Хоть что-нибудь. Она сказала, что выступала недавно в филармонии с ариями Генделя и Вивальди. Не знаю, какого числа, но на сайте должна остаться афиша с её фамилией.       — Дурацкая идея. Потеряла — значит потеряла; а ты нашла. Эта Наталья, или как там её, сама виновата. За своими вещами нужно следить. К тому же если она может себе позволить такую вещь…       — То не нам этой вещью распоряжаться.       — С каких пор ты стала такая правильная, Аня? Может, эта тётка заинтересовала тебя по другим причинам? Она красивая?       — Успокойся, ей лет шестьдесят.       «А ещё она из другого мира», — сказала бы Анна, если бы посчитала уместным. Такой аргумент подчеркнул бы, а не опроверг её интерес.       Подчеркнуть перед Мариной интерес к другой женщине — вот по-настоящему дурацкая идея.       В конце концов, они только что помирились.       Афишу на сайте филармонии Марина ищет недолго.       — Вот, ансамбль старинной музыки, скрипка, гобой… Наталия Легран — меццо-сопрано. Эта? — она показывает фотографию.       Там Наталия выглядит моложе, чем в жизни, но сомнений не может быть. Вчера эта рыжеволосая женщина в очках и с цепким выразительным взглядом сидела в кресле и говорила о неудачной карьере в опере. Анна говорит:       — Поищи по фамилии. Нужно связаться с ней.       Но Марина искать по фамилии не спешит.       — Херня, Ань. Полная херня.       — Что?..       — Что Легран — она вообще русская?.. — подобрала тебя на улице и так далее. Что якобы Легран забыла у тебя телефон. Ты снова держишь меня за идиотку. Думаешь, я поверю? Выкрутилась!.. Назвала первое имя, которое пришло тебе в голову!.. Ты просто слышала где-то эту певицу, и всё. Или афишу на улице видела!..       — Какая чушь!       — Вот именно: чушь. Ты обманываешь меня, да? Никто не забывал у тебя телефон. Эта баба точно не забывала! Откуда он? Да такой стоит штук сто, тебе в жизни не заработать!       Голос Марины меняется, становится ниже и резче. Теперь он звучит как вчера, когда она срывала с лица своей ненаглядной Ани, лучшей из всех, кого знала, очки.       — Тебе кто-то его подарил, да? А ты испугалась, что я пойму, и придумала… Ты с кем-то трахалась? Это она или он?       — Успокойся! Наталия…       — Ты не умеешь врать.       — Да мне не о чем!       — Жалко звучит. Ты сама — жалкая. Вот как на самом деле: жалкая и мерзкая. Строишь из себя хорошую, правильную, а сама… только издеваешься. Ты всегда делаешь всё, чтобы меня спровоцировать. Ты могла спрятать этот телефон, но решила ткнуть меня в него носом. Знаешь, я смотрю на тебя, и мне очень хочется свернуть тебе шею.       Марина сжимает кулаки, будто ещё чуть-чуть — и бросится на Анну, и правда ей шею свернёт. Анне, знакомой с ней около десяти лет, легко представить, как она это делает.       — Послушай, пожалуйста, — пытается Анна её успокоить, — мне правда не о чем врать! Никто мне ничего не дарил. Ни с кем я не… даже если бы я хотела, у меня нет на это…       — Заткнись уже. Всё с тобой ясно. Ты не меняешься. Ты только хочешь, чтобы менялась я.       Она уходит прежде, чем Анна успевает подобрать слова.       Впрочем, может быть, Анна и не старается. Она не бежит за Мариной на лестницу, как бывало раньше; она вообще никуда не бежит.       Её занимает Наталия Легран, которая, разумеется, уже хватилась пропажи.