Стёкла

      — Наталья… Наталья Легран… Знакомое имя, — протягивает Людмила Игоревна, мать-героиня, которая некогда родила четверых детей, а теперь сидит на подоконнике в тёмной из-за покрытых табачной копотью стен кухне и курит.       От химической примеси, будто бы прячущей неприятный запах её сигарет, Анну едва не тошнит.       Едва не тошнит Анну от этой кухни; и от того, за какие копейки она, Анна, проводит здесь время; и, — особенно, — от того, как легко размножаются люди, не способные ни сделать в квартире ремонт, ни выйти с сигаретой, подумав о детях, на улицу.       — Певица. Может, вы видели где-нибудь афишу её концерта?       — Нет. Афиш я не видела. Наталья… Такая рыжая, да? В очках? Так ведь это жена Леграна! Вернее, уже вдова…       — Вы знали её мужа?       Людмила Игоревна прыскает со смеху.       — Сидела бы я тут, если бы имела такие знакомства!.. Ты в своём репертуаре, Анька! Ничего и никого не знаешь…       — Они какие-то знаменитые?       — Несколько лет назад о них говорили из каждого утюга. Легран — известный миллиардер; он владел несколькими крупными компаниями. Его показывали по телевизору. Жену тоже показывали. Такая, знаешь… обычная содержанка из провинции, тонна пластики к старости, и строит из себя… и, казалось бы, ничего особенного… Вот если бы ты хоть иногда включала телевизор, то наверняка слышала бы!..       Анна говорит, что даже если бы она включала телевизор, то есть если бы у неё был телевизор и она включала его хоть иногда, в интересных ей программах не показывали бы олигархов и их жён. Людмила Игоревна стряхивает сигарету в пепельницу. Цвета пепельница почти такого же, как её пыльно-каштановые волосы, собранные в жидкий хвост. Когда-то она была миловидной (дети показывали Анне старые фотографии), но к тридцати четырём годам дурной образ жизни сказался на внешности, украсил лицо ранними морщинами и добавил нездоровых оттенков.       Глядя на неё, Анна невольно задумывается, что она моложе Наталии Легран лет на двадцать и что внешность Наталии Легран, должно быть, обходится той в суммы, доступные только миллиардерам.       — Несколько лет назад, — говорит Людмила Игоревна, — Леграна похоронили. Инсульт. Такова официальная версия. Но говорят, что это Наталья его прикончила. Такова версия логичная и правдоподобная. Говорят, она отдала большую часть наследства, чтобы отмазаться от тюрьмы… чтобы всё это дело замяли, чтобы её в покое оставили.       — Кто говорит?       — Общественность!       — Факты или сплетни?       — Я же сказала: официальная версия — инсульт. Убийство не доказали. Наталья постаралась, чтобы не доказали. Но ты подумай: всё очевидно! Когда-то молодая, смазливая, но нищая девица родом из какой-то дыры, не отягощённая принципами, соблазнила бизнесмена. Ясно, что он в ней нашёл. Это и в тысячах ей подобных находят. Хотя мне не понять: ничего ведь особенного. Обычная кукольная красота, ненатуральная, «сделанная»… Так вот: со временем девица начала стареть. Легран перестал её хотеть. Начал ходить налево. Здесь-то она и поняла, что может остаться ни с чем. Что без его денег ей придётся вернуться в свою деревню. После смерти Леграна она получила все его деньги. Других наследников не было: она не смогла даже родить. Неудивительно: за фигуру небось побоялась!       В последний раз стряхнув пепел, Людмила Игоревна закрывает окно. Скрипит рама. Окно замызгано: за обязанности уборщицы Анна потребовала бы сильно увеличить оплату. Хозяйку же не тревожит грязь.       Анна говорит, что теория логична, но без доказательств остаётся теорией. Нельзя просто так обвинять человека в убийстве.       — Это ведь очень серьёзное обвинение. Даже в порядке сплетен.       — Ань, она сделала всё, чтобы о ней сплетничали! Была ещё какая-то громкая история с Мариинкой… Легран когда-то пропихнул её туда. Я уже не помню подробности. Это и не столь важно. Уверена, на самом деле она и петь не умеет… Будь у меня такой муж, я бы тоже стала оперной певицей, мне и учиться бы не пришлось!..       — Полагаю, петь Наталия всё же училась. Она выступает в филармонии, а туда пускают не всех подряд.       — Ой, я тебя умоляю! С такими деньгами она нигде не «все подряд»…       — Вообще-то она показалась мне приятной женщиной. К тому же она в самом деле мне помогла. Без внятных доказательств я не хотела бы ни в чём её подозревать. Ни в убийстве, ни в неумении петь.       — Ты просто очень наивная, Аня. Мало знаешь о людях.       «Зато ваши знания о людях, безусловно, избыточны», — тянет ответить Анну, но она вовремя себя останавливает.       С Людмилой Игоревной нужно быть благодарной и вежливой.       Уместно добавить, что рассуждения Людмилы Игоревны напоминают глупые сплетни из жёлтой прессы, которой та, не к её чести, не брезгует и даже склонна распространять, — но вместо этого Анна спрашивает, не говорили ли где-нибудь, где живёт Наталия Легран.       — Да в доме Леграна. Если, конечно, не переехала никуда. Частный загородный дом.       — Что, прямо частный?       — Можно найти в интернете. Зачем тебе?       — Из любопытства. Интересно, как такие богачи живут. Я же никогда не видела их в живую.       Людмила Игоревна берёт смартфон. Сейчас она всё покажет! Анна делает вид, будто любопытством история ограничена, и Людмила Игоревна, которой ой как интересна чужая жизнь, охотно ей верит. Истинная же причина говорить о чужих домах остаётся тайной.       Ни к чему разглашать. Иначе домыслы, чего доброго, начнут собираться и вокруг Анны.       По адресу она отправляется, не без труда отпросившись рано и сославшись на головную боль (не заразить бы чем деточек!), сразу после работы. Вечер выдался промозглый и мрачный. Идёт дождь. Асфальт от него чёрен; Анна прячется под зонтом, но целиком укрыться не может, так что быстро промокают ноги и подол юбки. Очевидно, ей бы стоило подождать до утра, только дело кажется слишком важным. Не покончив с ним, она не смогла бы уснуть.       Поэтому она идёт на вокзал. Поэтому покупает билет на электричку.       Числа с бумаги ведут её к частному сектору, где таким, как она, обычно нечего делать. Живёт ли Наталия в доме Леграна? Доказательств нет. Есть факты из интернета. Анна готовится оказаться в неловкой ситуации. Что она скажет? «Извините, я перепутала»? Что, если ей не откроют? Что, если откроет не Наталия Легран?       Вид частного двухэтажного дома с аккуратно отделанными стенами избавляет Анну от сомнений. И дом, и участок вокруг, насколько можно увидеть за высоким сплошным забором, слишком хорошо подходят образу Наталии Легран, чтобы — безосновательно — не подумать: ОНА должна жить именно здесь.       Анна не сразу решается позвонить. Перед этим она несколько раз сверяется с номером дома; а когда решается, ей и впрямь открывает Наталия, одетая на этот раз в простое домашнее платье.       Без макияжа и с собранными в пучок волосами она выглядит старше — и такой образ ей, как и прежний, очень идёт.       Почему-то Анне делается неловко, что она мысленно это отметила.       — Анна!.. Какой приятный сюрприз!       — Добрый вечер, Наталия. Я к вам с тем… то есть я принесла вам… вы забыли у меня… ну, вчера… я приехала, чтобы… я не знала, как и куда вам позвонить… вот, — Анна протягивает Наталии смартфон. — Вы потеряли. Я нашла его у себя на кухне.       Дождь шуршит листьями деревьев и кустов и ударяется о поверхности, сразу же отступая. Анна тоже пытается отступить, но Наталия благодарит её с очаровательной улыбкой и приглашает зайти.       — Право же, не стоило волноваться. Мне было некогда, но позже бы я с вами связалась. Сейчас телефоны легко находятся по местоположению. Ещё и приехали сюда в такую погоду… Идёмте; теперь вы просто обязаны со мной поужинать!       — Наталия, это неудобно…       — Вовсе нет. Мне будет приятно. У меня редко бывают гости. Может, и дождь скоро кончится.       Слов, чтобы возразить, Анна не находит. Она и не ищет. За возможность провести время с Наталией Легран она цепляется с удовольствием; за возможность увидеть изнутри усаженный кустами роз участок и дом — с любопытством. Ей и впрямь не доводилось ни знать людей вроде Наталии, ни бывать в подобных местах.       — Ваша порядочность заслуживает уважения, — говорит Наталия, пока устраивает на вешалке пальто Анны.       — Я не сделала ничего особенного.       — Сделали, Анна. Другой на вашем месте и не подумал бы вернуть телефон. Признаться, я бываю рассеянна, я много раз теряла телефоны и прочие вещи, и почти никто никогда их не возвращал. Разве что однажды вернули смычок от скрипки; это сделал мой супруг перед тем, как мы познакомились. Вот, кстати, и он.       В светлой гостиной, обставленной старинной мебелью, Наталия показывает туда, где возле зашторенного окна, над белым роялем, висит в тяжёлой резной раме портрет. С холста гостиную созерцает важный пожилой господин в чёрном костюме и с короткой седой бородой. Кроме него, гостиную украшают и другие картины. Анна старается не глазеть по сторонам: она не в Эрмитаже! От волнения она путается в словах.       Накрывая здесь же, в гостиной, на стол, Наталия приносит бутылку вина, о стоимости которой Анне лучше не думать.       — Вчера вы сказали, что пьёте только по праздникам, — она позволяет себе улыбнуться.              — Верно. Сегодня — праздник. Юбилей. Тридцатилетие моей творческой деятельности. Я считаю с того года, когда написала первую законченную пьесу.       — Пьесу? Вы ещё и композитор?       — Получается, что так.       В честь юбилея Наталия быстро пьянеет и становится ещё более разговорчивой. Приходится к слову, что также сегодня — годовщина смерти её дорогого Астора. Её зелёные глаза блестят от вина; о почившем супруге она говорит спокойно и даже, — что, скорее всего, Анне кажется; скорее всего, это навеяно сплетнями Людмилы Игоревны, которые Анна не приняла всерьёз, но которые легко из головы не выбить, — будто бы весело.       — От чего он умер?       — Инсульт. Говорят, смерть была мгновенной. Это хорошая смерть. Правильная. С тех пор, как Астор от меня ушёл, я живу одна и, как видите, иногда выпиваю с красивыми девушками, забалтывая их до смерти.       Болтливой сверх нормы Наталию не назвать, и Анна говорит, что не стоит преувеличивать.       Так она говорит не из вежливости. У Наталии приятный голос, хорошо поставленная речь, и слова не надоедают, напротив, лишнего интереса Анна старается не проявлять, чтобы не показаться бестактной. Люди любят, когда ими интересуются, а Наталия вовсе не выглядит скромной; но грань между интересом и навязчивостью тонка. Анна держит себя в руках, потому что Наталия вызывает желание спрашивать. Ни о чём особенном они не говорят: обычная светская беседа, какой могут развлечь себя едва знакомые люди. Переходы от общего к частному поверхностны, сжаты, — и тем не менее всё в образе Наталии кричит о её необыкновенности.       Всё, начиная с её манер и заканчивая интерьером гостиной. Усаженный кустами роз садик, частный дом, обставленный уютно, замысловато и даже, можно сказать, вычурно, — Наталия живёт и выглядит как героиня книги или кино.       Всё в ней подчёркивает, что ничего общего она не имеет с тем, что знакомо Анне, и что связана она только с двумя вещами: с искусством и красотой. С барочной музыкой, оперой, картинами на стенах, сервизом из тонкого фарфора, с бокалами, к которым страшно притронуться.       Её руки двигаются быстро, но плавно, словно у дирижёра, когда она подливает Анне вина.       — Оно, наверное, очень дорогое, — бормочет Анна.       Но не отказывается.       Вино приходится пить медленно и маленькими глотками, чтобы не отходить слишком далеко от правил приличия. Наталия не отрывает от Анны взгляда, как будто оценивает: не отходит ли она слишком далеко? Наконец Наталия говорит:       — Вот что, Анна, я тут подумала: вы сказали, что хотели бы заниматься музыкой. Что, если бы я с вами позанималась?       — Что?.. Музыкой?.. — Анна переспрашивает не потому что не расслышала, а потому что не ожидала.       — Ваша мечта. Петь барочные арии.       — Я ведь сказала, что у меня совсем нет таланта…       — Кого и когда это останавливало?       — Вообще-то было бы очень интересно, но, Наталия, я ведь и заплатить не смогу!       — Сможете. Мне не нужны деньги. Я попрошу взамен кое-что другое. Не беспокойтесь, от вас толком ничего не потребуется. Вам даже ничего не придётся делать. Я дам вам несколько уроков: за идею, потому что у вас есть мечта этим заниматься. Мечта — это хорошо, не все могут похвастаться такой роскошью. Я позанимаюсь с вами, а вы за это позволите мне написать ваш портрет.       — Портрет?       Наталия кивает.       — Как только я вас увидела, я подумала, что было бы хорошо написать ваш портрет. У вас интересное лицо.       — Самое обычное…       — Вы разрешите, пожалуйста, мне судить. Впрочем… уверена, на самом деле вы и сами всё про себя знаете. Только считаете, что нужно быть скромной.       — Вовсе нет. Я просто…       — У вас, должно быть, отбоя от кавалеров нет.       — Есть, и радикальный.       — Да? Никого к себе не подпускаете?       — Не в этом дело. Не «никого». Просто я предпочитаю дам, а не кавалеров; ну а подпускаю я кого или не подпускаю… — Анну вдруг охватывает приступ истерического смеха, подавить который удаётся не до конца. — Извините. Неуместные вещи говорю. Наверное, я уже много выпила.       — Вино очень хорошее. Отчего бы его много не выпить?       — Дорогое…       — Вам вовсе не нужно об этом думать.       Анна пытается оправдаться тем, что не привыкла к таким дорогим винам, но смех вдруг, как без причин, превращается в слёзы. После всех попыток прилично себя вести она вытирает их пальцами.       — В чём дело, Анна? — пугается Наталия. — Я сказала что-то не то?       — Нет, вы ничего не сказали… То есть — не принимайте на свой счёт… у меня нервы ни к чёрту. Устала после работы. Сегодня был очень весёлый день. Теперь я напилась, и…       — Расскажите. Станет легче.       И Анна рассказывает. О визите Марины, об исходе вчерашнего конфликта на улице, о том, что было раньше, о бесконечных ссорах и перемириях. Она рассказывает и оправдывается: а тут этот ваш аппарат! Вы не виноваты, но из-за него мы с Мариной ещё раз поссорились, — пожалуй, теперь навсегда, ведь это невозможно терпеть. Каждый раз — «невозможно».       Слушает Наталия внимательно и терпеливо. Когда Анна замолкает, она спрашивает:       — Почему вы не избавитесь от Марины?       — Я много об этом думала. Она всегда возвращается и знает, как заставить меня дать «второй шанс». Второй, третий, сорок шестой… Она хорошо меня знает. Мы знакомы почти десять лет. Думаю, избавиться от неё мне мешает моя интеллектуальная несостоятельность. Может быть, я и боюсь: у меня никого, кроме Марины, нет. Ирония в том, что она всегда мешала мне заводить знакомства. Чего только ни устраивала, стоило мне хоть с кем-нибудь подружиться. Правда, я и сама хороша. Я тоже ревнивая, и я тоже устраивала ей сцены; стыдно так говорить, но мы с ней друг друга стоим. Вот и не избавляемся друг от друга… я имею в виду, что, несмотря ни на что, мы можем… могли… всегда могли друг друга понять. А теперь…       — Теперь — что-то изменилось?       — Изменилось. Мне это всё надоело. Я так больше не хочу. Каждый разговор — как хождение по минному полю. Взять хотя бы случай с вашим телефоном: ведь это такая… ерунда!       — Ерунда, — соглашается Наталия. — Ерунда часто становится причиной таких конфликтов. Я могу вас понять. Мне приходилось сталкиваться с чем-то подобным; у меня была схожая… привязанность.       — Чем закончилась?       — Смертью. Жизнь непредсказуема, Анна. Я говорю о своей бывшей любовнице. Мы смогли расстаться только когда она умерла, и дело отнюдь не в любви до гроба. Не будем о ней; я лишь хочу подчеркнуть, что понимаю. То хочешь изменить человека, то — избавиться от него… И всё — впустую, ведь человек — безнадёжен, если не безнадёжно пуст; человеку и так хорошо.       — Не думаю, что Марине хорошо. Она такая из-за психического расстройства…       — Оправдание на все случаи.       — Спасибо, Наталия. Мне действительно стало легче от того, что вы выслушали меня и поняли. Жаль, ничего от моего нытья не изменится. И от того, что я заставила вас его слушать, тоже.       — Что вы! Вы не заставляли меня. Вам нужен слушатель, не отрицайте; а мне — собеседник.       За истерику на глазах у постороннего человека Анне стыдно, и Марину она больше не вспоминает. Аккуратно, насколько аккуратной может быть пьяная, она подводит беседу к полотнам, которыми украшены гостиная и прихожая. Мелькает желание попросить Наталию сыграть на рояле, но Анна оставляет его при себе.       — Да, всё моё, — отвечает Наталия на вопрос о картинах. — Пишу в свободное от музыки время. Чаще всего это иллюстрации к музыке: моей и чужой.       — У вас невероятный талант! Вы устраиваете выставки?       — Никаких выставок. Обычно я даже молчу о том, что это мои холсты, но сейчас нетрезва и расположена похвастаться. Знаете ли, не хочу лишнего внимания.       — Разве моё внимание — не лишнее?       — Внимание девушки вроде вас, Анна, это не то же самое, что внимание толпы.       Несколько секунд молчание нарушает только стук дождя об окно. Затем Наталия возвращает на лицо улыбку. Очаровательную: подобрать иное слово Анна не может.       Позже, дома, протрезвев, она не может отделаться от мыслей о том, что Наталия Легран, женщина из другого мира, у которой есть не только покойный муж, но и покойная любовница, за стол её пригласила и предложила уроки музыки не просто так.       И о том, что ей, Анне, это неуместно понравилось.