Стёкла

      Встреча назначена на субботу — и утром, как было договорено, Анна собирается к Наталии. Больше часа она приводит себя в порядок. Смывает и переделывает макияж. Не может решить, как заплести волосы и заплетать ли их вообще. С распущенными, если верить Марине, ей лучше; но если верить Людмиле Игоревне, то весьма мило смотрится коса. В любом случае, правда, волосы выглядят неряшливо: длинные, неухоженные, осветлённые в последний раз несколько месяцев назад, с заметно отросшими русыми корнями.       Самой Анне до конца не понятно, что так её увлекло и что заставило озаботиться красотой. В ней созрел слабый, но всё же конфликт. И далась ей эта Наталия!.. Избалованная за счёт мёртвого олигарха женщина, которая может позволить себе тратить своё и чужое время на что угодно. Скучающая, несмотря на концерты в церквях и филармонии; не знающая, что написать, с кем поговорить, чем заняться.       Ясно: связываться не стоит. Посмотрела, как на музейный экспонат, — и хватит. Сегодня лучше остаться дома и почитать книгу. Проводить выходные Анна привыкла именно так.       Но столь же ясно, что Наталия, — женщина из другого мира; женщина, которую не понять и от которой можно ждать чего угодно, — Анне понравилась.       Такое знакомство не хотелось бы упустить. Хотя добром оно, конечно, не кончится.       Никакое знакомство не кончается для Анны добром. В финале всегда обиды и ссоры. Она не выдерживает — или не выдерживают её. Соглашаясь развить знакомство с Наталией, она вынуждена согласиться и с тем, что потом, — может быть, спустя много времени, — будет злиться или рыдать, за бутылкой дешёвого коньяка жалуясь Марине или Людмиле Игоревне на глупость: личную или всеобщую, это как сложится.       Конфликт ведёт Анну в комнату, где из комода она достаёт деревянную резную шкатулку.       Внутри ждёт и иногда дожидается своего часа один и тот же набор предметов. Несколько лезвий разных форм и предназначений; маникюрные ножницы; игла и булавка; порванная с одной стороны упаковка ваты; бинт; и, наконец, пузырёк перекиси водорода. Анна поправляет очки, а затем смотрит на этикетку — не истёк ли ещё срок годности.       В окно светит солнце. Анна глушит свет шторами. То, что она собирается делать, — ведь срок годности у перекиси водорода всё-таки не истёк, — не должен видеть никто.       Если обратиться к здравому смыслу, то никто не увидит ничего и без штор, но чувство, будто за ней наблюдают, в такие моменты держится особенно крепко. Лезвие от бритвы она берёт наугад. Время не стоит на месте. Нужно спешить к Наталии. Если долго копаться, можно и опоздать; а опаздывать к человеку, на которого хочешь произвести хорошее впечатление, нельзя.       Вообще-то это часть ритуала. Два раза подряд Анна одно лезвие не использует. Брать лезвие с неподходящей случаю формой — запрещено.       Первый порез нужно делать так, чтобы даже кровь не текла. Второй — глубже и обязательно параллельно.       Анна чуть вздрагивает, вспоров кожу немного выше колена, возле других, давних, размещённых по всем правилам шрамов. Она не пытается — никогда не пыталась! — убить себя или ранить по-настоящему. Кровь выбирается из-под кожи и устремляется на пол. Анна перехватывает её клочком ваты. Она сразу затыкает прореху, и это её, как всегда, успокаивает.       Последовательность действий, за которой Анна следит, — успокаивает.       Конфликт не решён, но уже не дрожат руки. Закончив, Анна обрабатывает новые порезы и лезвие перекисью водорода. Шкатулку она возвращает в комод — до тех пор, пока не достанет снова. Солнце светит так ярко, что в комнате и со шторами на окне светло, как без штор. Осмотрев в последний раз себя перед зеркалом (причёска уже не выглядит столь ужасно!), Анна идёт на улицу, где от солнца не спрятаться вовсе.       Чистое ярко-голубое небо кажется искусственным; искусственным кажется всё под ним.       Всё искусственно, всё неправильно, когда не нужно бежать на работу, чтобы накормить и сопроводить в школу милых деточек.       Натуральна и верна лёгкая боль над коленом.

***

      В ожидании, когда Наталия Легран ей откроет, Анна успевает засомневаться.       Ещё не поздно вернуться домой. Нужно было сразу сказать: «Не получится». Приложить аргумент: «Занята». Анна говорила так всем, кроме Марины, кто хотел с ней без дела встретиться. На этой стадии лишние знакомства рвутся легко.       И всё-таки она не уходит.       — Наконец-то, — с улыбкой встречает её Наталия Легран. — Вы попали в пробку? Скорее заходите; мне не терпится приступить.       Сегодня Наталия выглядит не как во время последней встречи, но как встречей ранее. На солнце её аккуратно уложенные волосы так блестят, что трудно отвести взгляд; оттенок губной помады повторяет оттенок скромного, но элегантного платья.       Должно быть, кроме встречи с Анной у неё запланирована и другая встреча.       — Вы прекрасно выглядите, Анна, — говорит она, запирая входную дверь.       Похоже слова застревают у Анны в горле.       Анна еле складывает предложения из слов. Разговоры Наталии приходится взять на себя — и она с этим легко справляется; живо, естественно перескакивая с темы на тему, она говорит о том, какой замечательный сегодня день и как тяжело было сосредоточиться на музыке, когда она пыталась закончить пьесу. Хорошо, Анна, что вы пришли, и ещё лучше, что пришли именно сейчас. Хотите кофе? Чаю?              От чая и кофе Анна отказывается, хотя во рту так пересохло, что всякий напиток, кроме алкогольного, пришёлся бы кстати.       — Вы правда не хотите — или из вежливости? — спрашивает Наталия с серьёзным видом.       Анна врёт:       — Правда.       Тогда Наталия ведёт её в комнату, которая оказывается студией, заставленной полотнами разных размеров: одни пусты, на других что-то написано. Стены здесь белые, без обоев, и всё обустроено так, чтобы солнечный свет не оставлял ни единого тёмного места.       Анна бросает взгляд в окно. Из этой части дома не видно ничего, кроме кустов и забора, и кажется, будто не среди других, таких же, участков находится дом Наталии, а, по-прежнему, за гранью реального, где-нибудь в другом мире.       — Распустите, пожалуйста, волосы. Вон там есть зеркало, — командует, устанавливая мольберт, Наталия.       Она сажает Анну на высокий табурет в центре комнаты, лицом к окну, так, чтобы солнце осветило на ней все достоинства и все недостатки.       — Выпрямите спину. Повернитесь немного вправо. Не так сильно! Поправьте воротник. Впрочем, нет: не надо, верните как было. Вам идёт лёгкая небрежность. Не излишняя. Излишняя не идёт никому. Ах, Анна, у вас прекрасные глаза! Не смотрите на меня так. Лучше совсем на меня не смотрите. Смотрите туда, в угол. Пусть ваш взгляд будет отстранённым, как будто вы вообще ничего кругом себя не видите, не считаете достойным внимания, — вам и это тоже очень идёт.       Изо всех сил Анна старается не двигаться и держать осанку, но легко это лишь поначалу; вскоре табурет становится жёстким, а поза, самая обыкновенная поза — невозможной. Анна терпит. Модели ёрзать не полагается. Иногда Наталия, заметив, очевидно, лишнее, напоминает об этом коротким, но метким взглядом.       Работает она сосредоточенно и в тишине. Воздерживается от разговоров и Анна.       Сейчас Анна — не гостья и не собеседница; Анна — предмет. Такой же, как кувшины и чайники, которые ставят перед собой художники, чтобы написать натюрморт. Ни к чему болтать и меняться в очертаниях.       — Вы устали? — интересуется вдруг Наталия, невозмутимо подбирая на палитре тон.       — Нет. То есть устала, конечно… но совсем незначительно.       — Ладно вам. Прошло почти четыре часа. Но стойкость похвальна! Обычно не выдерживают гораздо раньше. Слезайте, будем пить чай. Только сначала взгляните: на холсте вы почти такая же красавица, как и в жизни.       Слезть, встать и обойти мольберт, чтобы взглянуть на холст, оказывается труднее, чем почти четыре часа просидеть неподвижно. Спину ломит, будто после мытья полов. Анна не подаёт виду. Держаться прямо нужно без просьб, — если, конечно, ей всё ещё хочется выглядеть перед Наталией лучше.       Портрет, написанный почти за четыре часа, не уступает полотнам на стенах. Свою масляную копию Анна вслух находит более привлекательной, чем оригинал, то есть не вполне достоверной, но написанной потрясающе. Как это можно — так писать!.. Как можно — так писать с такой скоростью!.. Всё это она пытается высказать, но опять теряется в словах.       Наталия слушает улыбаясь.       — Знаете, Анна… во-первых, портрет ещё не готов. Нужно будет, чтобы вы посидели так ещё раз. Может быть, ещё пару раз.       — Разумеется. Что во-вторых?       — Анна, я бы хотела вас написать целиком. У вас прекрасная фигура. Очень выразительная. Вас смутит предложение позировать без одежды?       — Не то чтобы оно меня смутило, но…       — Я буду признательна, если вы согласитесь.       — Не знаю…       — Вам нечего стесняться. Это искусство. Ничего непристойного за моей просьбой не стоит.       — Дело не в этом, Наталия.       — В чём тогда? Подумайте! И всё же, Анна, теперь вам стоило бы поправить воротник! Позвольте, я поправлю.       Она подходит к Анне так близко, что непристойным можно назвать уже само это расстояние, и принимается поправлять, медленно, старательно разглаживая ткань; затем она так задерживает взгляд на губах Анны, будто речь теперь идёт о далёких от искусства вещах.       — Ладно. Кроме живописи… — теперь она смотрит Анне в глаза. — Нет смысла бродить вокруг до около. Хотя моё предложение, то есть, вернее, моя просьба, невинна и относится лишь к искусству, вы мне не только как модель нравитесь. Я буду счастлива, если смогу надеяться на более близкое знакомство.       — Вы имеете в виду… — Анна начинает и осекается: двусмысленных трактовок здесь допустить сложно.       — Я ничего не стану иметь в виду, если вы будете против. Вы говорили, что вам нравятся женщины. Наши интересы могли бы совпасть.       — Я… вы… извините, просто так сразу, быстро, внезапно и…       — А почему бы и не «сразу, быстро, внезапно»? Мы с вами взрослые люди. Достаточно взрослые, чтобы знать цену времени и не тратить его, своё и чужое, просто так. Я либо могла бы заинтересовать вас так, как предлагаю, либо не могла бы, и можно выяснить это прямо сейчас, а не после долгих домыслов и полунамёков.       — Это… рационально. Пожалуй, вы правы. Вы точно правы, Наталия. Только я… ну…       Оправив воротник ещё раз, без надобности, Наталия дотрагивается до волос Анны; затем — до плеч; отойти она не спешит.       — Вы очень сильно мне нравитесь, — говорит она. — Обещаю, что мы не вернёмся к этому, если вы против.       — Я не против. Ведь вы уже это поняли!..       — Поняла, да. Но устное подтверждение — это не то же самое, что мои домыслы, Анна. Сейчас я хочу вас поцеловать. Что вы об этом думаете?       — Не уверена, что о таком нужно много думать. Хотите — делайте.       Это всё, что Анне удаётся сказать.       Теперь поправлять воротник — до которого, разумеется, и прежде никому не было дела — незачем. Держаться в рамках пристойного — незачем! Теперь ясно, какова настоящая цель, с которой Наталия пригласила Анну. Она не оставляет сомнений, знакомясь с ротовой полостью Анны поближе. Она целует Анну решительно, но аккуратно, как бы прислушиваясь к реакции.       Анна согласна.       Отныне Марине есть в чём её обвинить. Прижимая к стене, Наталия оценивает её на ощупь. Проводит ладонями по спине, затем — ниже. Задирает юбку. Анну бросает в жар: но не оттого, что в её личное пространство вторглась неприличным образом едва знакомая женщина, которая годится ей в матери, к тому же в не самые молодые. Шрамы никуда не делись. Свежие порезы находятся там, где их заботливо оставили. Всё это легко нащупать на её бёдрах. Наталия нащупала, это точно!       Её пальцы быстро оказываются у Анны между ног, что совсем никуда не годится, и стирают границу, не стёртую избыточно развратным поцелуем, до конца.       Наталия смотрит Анне в глаза, оценивая её изнутри на ощупь.       Наталия проверяет её на прочность и на границы дозволенного. Поняв, что дозволено много, она прекращает и резко отходит.       — Хорошо. Я вас поняла. Мы обе друг друга поняли. — У неё сбилось дыхание, а глаза под очками блестят. — Вы не уверены, что о таком нужно думать, но обдумать это вы всё же должны. Подумайте до завтра, Анна. Завтра приходите в такое же время. От своего обещания позаниматься с вами музыкой я тоже не отказываюсь: завтра послушаю, что вы можете. Буду вас ждать.