Стёкла

      Образ Наталии беспокоит Анну весь вечер и половину ночи: яркий, в каждом слове и жесте неправильный.       Ярко, неправильно отражается в тёмно-рыжих кудрях солнце. Или там, у неё в прихожей, темно? Детали не задержались в памяти.       Анна пытается вспомнить их все, пока докуривает третью за час сигарету. Фантазия дописывает картину, которую не стоит дописывать. Будто Наталия не отходит, а берётся за неё основательно; будто сама Анна, не растерявшись, даже не наговорив ерунды, берётся основательно за Наталию. Можно предположить, что под платьем у неё кружевное бельё, чёрное, — а, впрочем, нет, лучше оттенка венозной крови или оттенка красного вина, так лучше. Тело у неё не юное, но, очевидно, ухоженное, под стать всему образу, и стройное, без намёка на лишний вес: это заметно и пока она в платье.       Итак, Анна убирает с неё всё лишнее, прижимает её к стене и позволяет себе всё, чего бы вчера, конечно же, не позволила. В мыслях она смелее и раскованнее в случайных связях с дамами вроде Наталии. Она себе позволяет всё, что только может прийти ей в голову, а в кудрях Наталии отражается солнце…       Моргнув, Анна отгоняет навязчивую фантазию.       В квартире она одна. На подоконник насыпался пепел.       Так сгорает серьёзная часть её зарплаты, но вместо того, чтобы подумать о новой работе или хотя бы о борьбе с зависимостью, она думает о нижнем белье Наталии, которую почти не знает и потому может сколько угодно представлять как объект, без человеческих эмоциональных излишеств.       Эти мысли приятнее мыслей о деньгах, когда их мало, или о работе, когда она в печёнках сидит; этот объект подходит сюда как нельзя лучше.       К нему можно прикоснуться по-настоящему, что добавляет ценности. Речь идёт о ценности материальной. Читать в книгах о поцелуях — скучнее некуда. Наталия — не из книги, а целоваться умеет отменно, не то что Марина (единственная, кто целовал Анну прежде). Анна приземляет женщину из другого мира, представляя, как не стала бы довольствоваться тем, что имеет.       Наталия — человек, такой же, как на иллюстрациях в анатомическом атласе. От Анны её отличают финансовое положение и возраст.       А также — мастерство, с которым она берётся за кисть.       А также — высшее музыкальное образование.              Нет. Приблизиться к ней более, чем вплотную (расстояние от этого не уменьшится), Анна, сколько бы ни убеждала себя, не сможет.       Не сможет, даже переступив порог дома, украшенного кустами роз и картинами. Ей, Анне, в такую композицию не вписаться. Ей позволено лишь смотреть — и, если Наталия разрешит, трогать.       Наталия встречает её радушно. Прекрасно, что вы пришли! Сегодня темно, вот-вот грянет дождь, какая досада, но ничего: в гостиной мы включим свет. Большего нам сегодня не нужно.       Погода и впрямь выдалась мрачная. По пути Анна жалела, что не взяла зонт. Не хватало попасть под дождь и сделаться мокрой, с растёкшимся макияжем.       Когда-то ей нравилось гулять под дождём с Мариной. Им было примерно по восемнадцать. Держась за руки, они гуляли везде, куда только могли дойти. Иногда целовались. Какая романтика! Теперь Анна недостаточно юна для неё и может разве что вспоминать с улыбкой. Шатались они и по пригородам. Марина говорила, что когда-нибудь купит частный загородный дом, — только не здесь, а в другой стране, где к тому времени разрешат однополые браки, и тогда они с Анной поженятся, проживут в частном доме за глухим забором до старости, а потом, когда придёт время для старческих болезней, откроют газовую конфорку и умрут в один день.       Анна смеялась: какие глупости.       Зачем-то она рассказывает обо всём этом Наталии, сидя в её гостиной на мягком диване. Окно уже рассекли первые капли дождя.       — Юность романтична, — говорит Наталия, пока открывает рояль. — Когда-то я тоже любила гулять под дождём. Правда одна: люди же всегда разговаривают, а мне нравилось слушать воду. Теперь под дождь не хожу, потому что стала старая и непременно от этого заболею.       Её волосы блестят в свете люстры. Анна хочет ответить что-нибудь вроде «и совсем вы не старая!», но не успевает.       — Идите сюда, Анна. Послушаю вас. Встаньте ровно, постарайтесь расслабиться и пойте как умеете, повторяя за инструментом, по три ноты.       Анна подходит к роялю. Едва речь зашла о пении, у неё затряслись ноги, и расслабиться по приказу она не может, — однако старается этого не показывать. Она прилагает усилия, чтобы выглядеть спокойной. Будто всё хорошо. Будто ей не предлагает спеть профессиональная вокалистка.       — Я умею только фальшиво, — предупреждает она. — Уже говорила: медведь…       — Да, Анна, я помню. Помню и понимаю. У вас нет причин уметь хорошо петь. Этому учатся, а вы не учились.       — А ещё нужен талант.       — Смотря для чего. Анна, вы что же? Боитесь?.. Может, налить вам вина? Успокойтесь, пожалуйста. Нет причин волноваться. Возьмите вот эту ноту.       Наталия нажимает на клавишу — и Анна берёт. Сначала фальшиво и тихо; но, нащупав не без труда унисон, она становится чуть увереннее.       — У вас хорошо получается, — говорит Наталия, когда она пропевает несколько раз по три ноты: вверх и вниз.       — Можете не врать. Я ведь сама всё слышу.       — Анна, я не вру. Это вы соврали мне про медведя. У вас неплохое сопрано. Вы даже можете попадать в ноты. А говорили, что ни слуха, ни голоса нет. Зачем?       — Зачем… — Анна теряется. — Вообще-то я повторяла слова компетентных людей, музыкантов, преподавателей… моей матери. Она… хотела, чтобы я была хоть сколько-нибудь талантливой. Ей не повезло: у всех её подруг были талантливые дети.       — Я не знаю, что и как у вас получалось в детстве, и, вы уж извините, пока не знаю, есть ли у вас талант, но мне, как музыканту с большим опытом, вы можете верить.       Наталия говорит, что нужно выбрать для работы произведение; кажется, Анна хотела петь барочные арии? Сейчас она может этим заняться. Нет причин волноваться! Только Анна, изо всех сил не подавая виду, сдерживает слёзы, которые мешают сосредоточиться.       Музыканту с большим опытом в самом деле легко поверить.       Легко поверить Наталии Легран. Наталия говорит уверенно и потому убедительно. У неё хорошо поставлена речь. Она не находит Анну бездарной (пусть и не осмеливается найти талантливой), и Анну это затрагивает так, как не затронул вчера неприличный, но всё-таки допустимый поступок.       Если бы Наталия спросила об этом, ответа Анна бы не нашла. К счастью, вместо вопросов она утверждает: всё хорошо, Анна! Вы молодец. У вас красивый голос. Его лишь нужно настроить. Как рояль. Разница в том, что на это, скорее всего, уйдёт несколько лет, — но ведь вы достаточно молоды, чтобы вас не пугали сроки, верно? Вас, Анна, всего-навсего нужно настроить! То, что вы хотели бы петь, мало кому под силу, но вы могли бы попробовать, — а я могла бы настаивать, чтобы вы попробовали, если бы не сочла это грубым.       Анна не верит.       Должно быть, Наталии сильно понравилось её целовать; и не потому что в ней есть что-то особенно привлекательное, а потому что ей двадцать пять; пока Наталии не наскучит, Наталия будет говорить всё что угодно — только бы это льстило.       У тех, кто оценивал певческие способности Анны до этого, не было причин льстить.       Им не хотелось развлечься с молодой женщиной. Анна и женщиной-то ещё не была. Музыку она бросила лет в двенадцать. Странная девочка, которая не вела себя как другие дети, никому ничего, кроме неудобств и проблем, дать не могла.       — Вы предлагали вина, — вспоминает Анна, когда Наталия говорит, что на сегодня упражнений достаточно. — Теперь я бы не отказалась.       Наталия прячет в папку ноты и закрывает рояль.       — Очень устали? Горло не болит?       — Ничего не болит. Просто… много новой информации, — Анна заставляет себя улыбнуться. — Вообще-то я была уверена, что ничего не выйдет; что вы как-нибудь намекнёте на мою бездарность… Что вы сделаете это как опытный музыкант, а не как женщина, которой я понравилась. Наталия, вы лучше скажите мне всё как есть.       — А вы думаете, я сказала неправду? Зачем мне врать? Кому не дано — тому не дано; вводить тех, кому не дано, в заблуждение губительно для нашей и без того умирающей в агонии музыкальной культуры. Даже если этот человек выглядит как вы, Анна. Знаете, почему я плохо лажу с людьми?       — Вы — плохо ладите?..       — Я не люблю враньё, Анна!       — Я и не подразумевала, что вы врёте, только…       — Послушайте: когда-то вам говорили одно, сейчас говорят другое. Вы ведь не могли не измениться с тех пор. Это физиология. Подождите — я схожу за вином.       Наталия уходит. Оставшись, Анна садится на диван. С портрета за ней наблюдает Астор Легран. Если бы не его современный костюм (и если бы Наталия не призналась в авторстве), Анна бы могла приписать картину какому-нибудь художнику эпохи барокко.       В живописи она смыслит мало, но мать часто водила её по музеям — пока была жива.       Здесь будто музей — из таких, куда не хотела идти малолетняя Анна. Портрет Астора Леграна расположен в зале как главный экспонат; и то ли так он написан, то ли так падает на него тень, что он будто следит за каждым, кто сюда придёт; он будто может смотреть и в центр, и в угол комнаты; и взгляд его такой пристальный, что Анне становится не по себе.       Чтобы не встречаться с ним взглядом, то есть чтобы не рассматривать комнату с этой доминантой, которую невозможно не замечать, Анна рассматривает лежащие на диване ноты — основательно потрёпанные рукописи. Здесь Наталия написала не фортепианную пьесу, как тридцать лет назад, а целую ансамблевую или оркестровую партитуру. Заголовка на первой странице нет, да и ноты прочесть можно с трудом, так путано и криво они написаны.       — Это ваше сочинение? — интересуется Анна, когда Наталия возвращается с двумя бокалами и бутылкой.       — Да, старый концерт. Я думала использовать материал оттуда для нового… Давайте его сюда.       Она быстро забирает у Анны партитуру и кладёт на рояль.       — Что новое? Над чем вы сейчас работаете?       — Начала сонату. Вообще-то не хотела, пока не допишу кое-что старое… Анна, я услышала её во сне, как Берлиоз! И эта тема из моего же концерта… Его нельзя назвать удачным образцом моего творчества. Тогда я впервые захотела написать для ансамбля. Поэтому я не хочу, чтобы вы читали эту рукопись. Она выставляет меня в невыгодном свете.       Анна смеётся.       — Наталия, да я не умею такое читать!.. Уверяю вас, я не разобрала ни одной фразы. А я смогу послушать вашу сонату?       — Если хотите, я вам первой её сыграю. Первой и, возможно, единственной. Я давно перестала играть перед публикой.       — Почему?       — Так сложилось. Я не люблю играть на рояле перед публикой. Другим пианистам свои сочинения не даю. Никто ведь не играет правильно; все они вносят много личного в мою музыку. Самих себя вносят!.. Они мне там не нужны. Пусть интерпретируют классиков; а я — не классик. Тем более, ничего нового, ничего ценного я и не создаю.       — Вы… самокритичны.       — Отнюдь. Я просто не лезу туда, где не нужна. То есть вообще никуда не лезу. Кроме, пожалуй… вашего личного пространства, Анна. Не могу удержаться. Вы слишком мне нравитесь.       — Если бы вы были не нужны в моём личном пространстве, я бы вас туда не пустила.       — Ну разумеется.       Наталия протягивает Анне бокал красного вина. Прозвучало ли её «Ну разумеется…» насмешливо — или Анна просто устала?       Ну разумеется, Анна устала! Ей только что пришлось громко петь. Ей объяснили, какой должна быть певческая позиция. Поняла она мало, но слушала очень внимательно. Где же тут не устать!.. Она благодарит Наталию за вино и говорит, что сам Бах, пожалуй, мог бы сказать: «Я не классик и не создаю ничего ценного».       Наталия садится на диван рядом с ней — слишком близко, чтобы можно было назвать этот жест приличным, и слишком далеко, чтобы можно было назвать однозначным.       К своему бокалу, хотя и наполнила его вином, она не притрагивается.       — Вы ещё не передумали, Анна?       По окну хлещет дождь. Взгляд Наталии похож на взгляд её нарисованного супруга. Такой же пристальный, неподвижный, — как будто она не просто смотрит на Анну, но пытается заглянуть внутрь неё, куда-то, куда нельзя заглянуть. Вблизи хорошо видно, что прожила она значительно дольше Анны: против времени бессильна любая косметика.       Должно быть, в молодости она была невероятно красивой. «Обычная кукольная красота, ненатуральная…» — вдруг приходят на ум слова Людмилы Игоревны. Анна не в силах определить, натуральна или нет красота Наталии, но согласиться с такой оценкой она не может: даже сейчас Наталия необыкновенно хороша.       Глядя на неё, Анна говорит:       — Я недолго сомневалась. Признаться, так недолго, что мне должно быть стыдно об этом и говорить.       — Не должно быть. Вы же не делаете ничего дурного!       — Дело в том, что я в первый раз оказалась в такой ситуации…       — Всё хорошо, Анна. Прекрасно, что вы в ней оказались. — Наталия кладёт ладонь Анне на колено. — Вы снова волнуетесь!.. Не стоит. Правда, Анна, не стоит, — она перемещает ладонь на середину бедра. — Вам можно вообще ни о чём не волноваться… с вашей-то фигурой. Сегодня я всю ночь о вас думала. Если бы вы отказали мне, это сильно бы меня огорчило. Ну-ка, расстегнитесь: я хочу на вас посмотреть.       Неловкость Анны явно доставляет ей удовольствие; Анне же неловко от самой этой неловкости. Что она, в самом деле, застыла!.. Ей предлагает, нет, ей навязывает интимную близость такая женщина, а она слова не может сказать!..       — Вы надо мной издеваетесь, — Анна смеётся.       Анна старается, чтобы смех не казался нервным.       — Ещё даже не начинала.       Пальцы дрожат и едва слушаются, когда Анна расстёгивает пуговицы на блузе. Наталия наблюдает до последней, а затем повторяет вчерашний поцелуй. Разрешения она на сей раз не спрашивает. Анна принимает его без готовности, но вдохновенно.       Волнение гаснет. Под грохот дождя Анна позволяет себе не сдерживаться (правда, лишь в том, чего Наталия от неё ждёт); теперь и она может ощупать Наталию со всех сторон. Под платьем у той и в самом деле оказывается бельё, при виде которого за своё, новое, но дешёвое и простое, Анне делается стыдно. Лишь когда Анна пытается протолкнуть внутрь неё пальцы, Наталия говорит — спокойно, но строго:       — Не надо. Это лишнее.       — Почему? Вам так не нравится?       — Нравится, Анна; но если не прекратите, то перестанет. Я девственница. Мне больно.       Это настолько не вяжется с образом дамы в летах, прежде замужней, а теперь уверенно обращающейся с любовницей, что Анна теряется — снова.       — Вы… что, правда?       — Зачем бы мне иначе так говорить?       — Извините, пожалуйста. Я просто…       — Хорошо-хорошо. Вы ведь всё поняли, так?       Анна всё поняла и обещает не повторять.       Наталия велит продолжать — и она продолжает; а со стены за ними наблюдает Астор Легран.