Стёкла

      В квартире Людмилы Игоревны Анна не может сосредоточиться на работе.       Обязанности её просты; они даже, можно сказать, примитивны. Приготовить обед, убраться, забрать младших детей из школы. Старший, Виктор, вернётся сам, а затем, если сразу не займётся компьютером, начнёт отвешивать Анне нелепые подростковые комплименты.       Знакомство с Анной пришлось для него на период полового созревания. Он отмечает почти каждый день, что и готовит Анна прекрасно, и фигурка у неё что надо; в ответ Анна натянуто улыбается — и, как правило, ведь повода для веселья здесь нет, столь же натянуто сводит всё в шутку.       Шуток гормоны Вити не понимают.       — Ты знаешь, сколько мне лет? — риторически вопрошает Анна, и тогда с серьёзным выражением на прыщавом лице Витя говорит, что любви покорны все возрасты, об этом он прочёл в книге, а всё остальное — глупые общественные стереотипы (и об этом он тоже где-то прочёл).       — Разум возвышает нас над животными, — вспоминает Витя школьный курс биологии. — Мы — не животные, и мы можем выбирать себе в пару кого захотим. Я, например, выбрал тебя; никого из женщин, кроме тебя, я больше просто не могу видеть. То, что ты старше, даже и хорошо. Ты опытнее. Мудрее. Ты — настоящая женщина.       — Нет уж, тебе лучше поискать подругу твоего возраста.       — Да они все тупые как пробки!       «Парень не дурак», — вот что сказала Людмила Игоревна, когда Анна посетовала ей на поведение сына.       Она сказала это и рассмеялась, и даже не провела с ним бесед, а если и провела, то к итогу подвести не сумела. «Мужик растёт!» — так предпочитает она говорить.       Гордиться «мужиком» ей удобнее, чем воспитывать сына.       — Ты сегодня какая-то не в себе, Ань, — говорит она на сей раз, потому что «мужика» рядом нет и о нём не шло речи. — У тебя всё хорошо? Точно какая-то не в себе! Не заболела? У них там опять вирус по школе ходит… Ань, если тебе плохо, ты можешь пойти домой.       Предложение бы было заманчивым, если бы Анна не знала: через несколько дней, а может, и уже завтра, её обязательно обвинят, что зарплату она получает, каждый месяц и в срок, но на работу ходит от случая к случаю.       Настроение у Людмилы Игоревны меняется от случая к случаю.       Сама она называет себя творческим и потому эмоциональным человеком. Контролировать же себя не умеет. К чему, в самом деле? Это интереснее делать с другими. О себе можно говорить: «Я признаю, у меня дурной характер». Такой аргумент всегда сработает. Вчера я вспылила и, пожалуй, сделала это специально, ха-ха, чтобы ты, Анечка, не забывала свои обязанности. Ты всё время витаешь в облаках! Жаль, что мы не можем позволить себе квалифицированную работницу: государство её нам не выпишет, вот такое у нас государство. Оно виновато, и ты, Анечка, виновата; а на нас вины нет; во всяком случае, детки виноватыми быть не могут. Деткам нужно бы выписать всё лучшее, но государству на деток плевать.       Тебе, Аня, на деток плевать. Всем — плевать. Бедные мои оплёванные детки.       — Нет, я серьёзно, ведь я сегодня не на работе, и я могла бы тебя отпустить, хотя это и нежелательно. Ты сегодня такая странная, что меня всерьёз беспокоит твоё здоровье, — говорит Людмила Игоревна.       Сейчас она в самом деле выглядит обеспокоенной здоровьем Анны. Не верить в искренность — преступление; и Анна верит, но уходить отказывается.       — Со мной всё нормально, правда. Чувствую я себя хорошо. К тому же я обещала Соне позаниматься с ней вечером алгеброй. Она там чего-то не понимает.       — Уверена? Алгебра никуда не уйдёт.       — Школьная программа — уйдёт, Людмила Игоревна. Вперёд уйдёт. Не нужно, чтобы Соня от неё отставала. Вы замечали, что она уже начала получать тройки?       — Тройка — не двойка. Ань, что всё-таки у тебя? Проблемы с бойфрендом?       Людмила Игоревна несколько раз щёлкает зажигалкой. Она сидит за кухонным столом, курит и щёлкает.       Анна напоминает себе, что, в отличие от неё, умеет себя контролировать — а значит, изобразит, будто щелчков не слышит. Будто щелчки не чувствуются синестетически так же, как могла бы чувствоваться под пальцами липкая грязь.       Будто у Анны вовсе нет желания вырвать зажигалку из хозяйских рук и швырнуть в распахнутое окно со скрипучей замызганной рамой.       Может ли сочиняться такая дикость!..       — Да с каким бойфрендом!.. — Анна смеётся, пытаясь держаться нормально. — Нет проблем. Я только сегодня не выспалась. Всю ночь читала и не могла прерваться. Такая интересная книга… Людмила Игоревна, можно у вас одолжить зажигалку? Моя, кажется, закончилась.       Правда в том, что не так уж и хорошо Анна себя контролирует.       Правда в том, что уснуть не давали мысли. Её захватила не книга. Её захватила Наталия, с которой лучше не связываться — и с которой она связалась; её захватили эти новые обстоятельства. Куда они приведут? Насколько серьёзную Анна совершила ошибку? Ещё не поздно повернуть назад; но ведь Анна не повернёт; Анна побежит к Наталии при первой возможности. Но для чего женщине, у которой есть собственный дом и счёт покойного мужа, любовница вроде неё?       Для чего художнице такая посредственная модель? Для чего музыканту не способная платить ученица? Нет ответа на главный вопрос: для чего Анне ввязываться? Мир, в котором живёт Наталия, хорош, — но это не мир, в котором живёт или могла бы жить Анна.       К тому же Анна ей так много позволила!       Со стороны история некрасива. Не стыдно ли!.. Анне стыдно за то, что ей не стыдно из-за распущенности. Мать, пока не умерла, воспитывала её по-другому.       Жаль, что она никогда не была талантливой.       Жаль, что она так и не выстроила себе личных границ.       Если бы Людмила Игоревна узнала правду, то не захотела бы, чтобы такой человек работал с её детьми.       Если бы Наталия узнала обо всех этих сомнениях Анны, она бы сказала: не о чем волноваться.       Вы же не делаете ничего дурного.       Я же ничего дурного не делаю!       Моей вины в том, что вы, Анна, не так воспитаны и не можете позволить себе лёгкое и приятное знакомство, подвоха за которым может и не стоять, нет. Между делом подумайте, как рискую, связываясь с вами, я. Мой муж Астор, например, вряд ли привёл бы домой девицу, в чьей биографии есть судимость, колония для несовершеннолетних преступников и детский дом.       Вы оскорбляете меня, Анна, своими мыслями; а ведь я вам оказала доверие. Я вас пустила в свою машину, в свой дом и под своё нижнее бельё.       Людмила Игоревна говорит, что жертвовать сном ради книг не нужно. Зажигалки в её руках теперь нет, зато есть фольга из сигаретной пачки. Анна борется с желанием выйти из кухни. Внешне она соглашается: «Да, и правда — не нужно». Иногда привычка читать перед сном ей вредит. Здесь важно иметь чувство меры.       У Анны оно появляется не всегда.       — Вообще-то в твоём возрасте надо ночевать с мужиком, а не с книгой, — показывает, что чувство меры страдает и у неё, Людмила Игоревна. — И не высыпаться из-за детских воплей… Вот у меня в двадцать пять уже двое было! Из книг я могла, хотела того или нет, читать только детские сказки. Ань, подумай: ты же не молодеешь…       Звонит будильник. Пора идти за младшими детьми в школу. Анна хватает со стола телефон, чтобы выключить гадко громкую и гадко резкую мелодию, и едва попадает пальцем по кнопке. Людмила Игоревна с шуршанием крутит в руке фольгу. Скрипит оконная рама.       Анна не молодеет, но всё же она достаточно молода, чтобы работать здесь — или, что вероятно, в местах несравнимо худших — ей пришлось долгие, долгие годы. О том, что будет, когда дети Людмилы Игоревны вырастут или когда она вдруг потеряет возможность платить, Анна предпочитает не думать. Как прекрасна на таком фоне фигура Наталии! Неудивительно, что Анна потеряла контроль, — уж если от одного только шуршания сигаретной фольги и от одного только голоса Людмилы Игоревны у неё ноют зубы.       Она выключает будильник, и на маленьком зеленовато-чёрном экране показываются числа: шестнадцать пропущенных вызовов и девять новых сообщений.       Всё от Марины.       Аня, прости.       Аня, я была неправа. Я просто заревновала.       Аня, ты тварь.       С лёгким, но навязчивым сожалением от того, что сегодня ей звонила и писала одна Марина, Анна убирает телефон в сумку.