Стёкла

      В конце рабочего дня Анна говорит Людмиле Игоревне, что её вызывают в школу.       — Классная руководительница Димы, — уточняет Анна. — Она сама подошла ко мне там и сказала. Оказывается, она думала, что я его мать.       Людмила Игоревна меняется в лице: не от того, что Анну приняли за мать её сына, а из-за того, что слово «школа» у них в семье давно стало синонимом слова «проблемы».       — Что опять? Нахулиганил, да? Подрался?       — Снова ударил ту девочку… кажется, Сашу.       — Дашу?       — Точно. Дашу. Ударил по голове учебником.       — Влюбился он в эту Дашу!       — Влюбился и потому бьёт?       — Будто не знаешь, как у мальчишек бывает; будто тебя в детстве за косички не дёргали. Дима давно к ней неравнодушен. С первого класса. Это и понятно. Девочка симпатичная. Помню, как её бабка прибегала скандалить. А ведь Даша сама хороша: всё подначивает. Ань, это же взаимная любовь! Только идиот не заметит. Вот будет смешно, когда они вырастут и поженятся. Классная руководительница — как там её? — сама посмеётся.       Не изменять принципу держать своё при себе, нужному главным образом для безопасности, порой трудно. С трудом Анна отвечает, что ей пора.       Вмешиваться она не будет. Не так воспитана. Дима воспитан своей мамашей и, как она, не умеет себя контролировать. Ему не от кого научиться. Ему пример — старший брат! Злость Анна прячет под вежливой улыбкой. Из-за истории о симпатичной девочке Даше она так разволновалась, что на улице позволяет себе закурить.       Людмила Игоревна, Дима и прочие, кто за день смертельно её утомил, остались дома, но из головы не идут. Детей Людмила Игоревна любит. Это образец всецело любящей матери. Её дети всё равно что святы. Получается, что свята и она. Что бы они не сделали, о них говорят: молодцы! Мальчики ведут себя как мальчики. Девочки ведут себя как девочки. Бьёт — значит, влюбился. Виктор смотрит на взрослых женщин, потому что уже перерос сверстников. И куда ему, в самом деле, ещё смотреть? Женщины, начиная с Даши и заканчивая Анной, привлекательны и всё подначивают. Святой женщиной может быть только мать.       Анна ускоряет шаг и останавливается лишь для того, чтобы погасить и швырнуть в урну окурок.       Неожиданно её окликают:       — Анна!       Она оборачивается и на миг застывает, уставившись на Наталию Легран. Та только что выбралась из автомобиля. Её блестящие кудри развеваются на ветру.       — Что вы здесь делаете? — подходя, выпаливает Анна вместо приветствия.       — Соскучилась. Ты говорила, что ходишь домой пешком, и я предположила, что могла бы тебя здесь встретить. Вообще-то я приехала в этот район по делу, на репетицию; а потом вспомнила про тебя.       — Откуда вы знаете, где я работаю?       — Ты же сама мне сказала. У меня хорошая память.       — Видно, лучше, чем моя.       — Анечка, мне по профессии приходится много запоминать! Понимаю, от этой затеи стоило отказаться, — но я так сильно захотела тебя увидеть, что позволила себе бестактность.       Анна усмехается. Несмотря ни на что, видеть Наталию она рада.       — Вы поступили не бестактно, а внезапно. Слишком внезапно. Пожалуйста, больше так не делайте. Что, если бы я шла не одна? Меня съедят заживо, если узнают, кто и на чём ко мне приезжает, Наталия.       — Какое им дело?       — Непостижимое. Будут потом говорить… Нет, мне бы очень этого не хотелось.       — Что же, тогда лучше здесь не задерживаться. Ты не против поехать со мной?       Уже в машине Анна говорит:       — Не поймите неверно. Я рада вас, пусть и так неожиданно, видеть. Я не люблю сюрпризы, но этот был приятен. Только если кто-нибудь из знакомых начнёт сплетничать…       — Я поняла. Культурное большинство лучше не провоцировать.       Наталия смотрит на Анну. Как всегда, она выглядит лучше некуда.       Как всегда, за свой внешний вид Анне становится стыдно. Могла, выходя на улицу, хотя бы причесаться.       — Ты ведь не только из-за меня такая беспокойная, правда? Что случилось? Это из-за работы?       — Всё нормально. Я просто устала. По вечерам я всегда такая. Злюсь на весь мир. Нервы не в порядке.       — Я предлагаю успокоить твои нервы бокалом вина в хорошем ресторане. Неподалёку отсюда, к слову, есть отличное место.       — Боюсь, для отличных по вашим меркам мест я совсем неподобающе выгляжу… Вот если бы вы предупредили…       Наталия говорит, что волноваться не о чем.       — Это же глупости, Анечка! Впрочем, если хочешь, можем заехать к тебе домой. Переоденешься.       — Глупости так глупости, — быстро говорит Анна. — Я просто хочу соответствовать. Если это не важно…       Ни к чему Наталии снова видеть её квартиру. Ни к чему знать, что наряда, в котором уместно было бы прийти в дорогой ресторан, у неё нет.       — Не важно. Мне — не важно. Или ты хочешь впечатлить кого-то ещё? Вообще-то я предпочла бы увидеть тебя совсем без одежды. Помнишь, ты обещала, что позволишь написать и такой портрет?       — Сегодня позировать, как тогда, у меня не выйдет…       — Да не сегодня! Сегодня освещения нет. Завтра. Ты придёшь ко мне завтра?       — Могу ли я вам отказать!..       — Отчего нет? Хотя это, разумеется, меня расстроит.       От лёгкого, но заметного нажима, с которым Наталия произнесла эти слова (и который, возможно, Анна на самом деле додумала), Анне становится неуютно.       — Что вы, я не смею вас расстраивать! Вдобавок я свихнусь, если долго буду одна. Люди, у которых я работаю, доканывают меня даже в своё отсутствие.       И снова Наталия спрашивает, в чём дело, и снова Анна говорит, что устала. Подробности не нужны. Это тяжёлые люди с тяжёлыми обстоятельствами. Вот всё, что Наталии следует знать. Каждый вечер после работы Анна чувствует себя так, будто весь день носила тяжести. Она справляется, но ей неприятно. Пожалуй, в деле замешано слишком много людей. Где люди — там неприятности.       Пока она говорит, пейзаж за окном меняется. Она даже не спросила, куда Наталия её везёт!       — Ты не думала о смене работы? Я бы на твоём месте не выдержала. Нервы нужно беречь. Заработать на лечение потом будет сложнее.       — Да, только я ведь ни с чем не справляюсь. К тому же моя биография… оттолкнёт любого приличного работодателя. Взять одну только колонию для несовершеннолетних. Я была ребёнком, очень глупым ребёнком, и всё давно по-другому, но ведь хоть сколько-нибудь разумный человек мне на слово — при таких сведениях — не поверит.       — Как ты оказалась в колонии? Какая статья?       — Двести двадцать восьмая.       — Серьёзно?       — Я ничего не употребляла, даже не думала, да и не понимала толком, что делаю. Мне было четырнадцать. Признаться, это не только грязная, но и очень глупая история…       — Нужны были деньги?       — Не совсем. Потому и глупая. Я жила в детдоме. У нас там всё было: и кормили хорошо, и одевали. Дарили много подарков. Хромала разве что дисциплина. Конечно, за нами следили, но за всеми уследить не могли. Меня не принимал коллектив… Я отличалась. Подростки же не любят, когда отличаются. Я была такой… ну, вы представьте: книги всё время читала, на пианино играла… Считала, что все вокруг меня идиоты. Так вот, я пыталась стать… своей. Понимала, что мне нужно будет жить там ещё четыре года. Связалась с дурной компанией. Они придумали этот способ «заработка». Хотели сбежать, уехать… А я старалась не отставать.       — Пока не поймали?       — Это был вопрос времени. Нас поймали втроём. Всё свалили на меня. Я подтвердила, что была зачинщицей. Боялась стать крысой. Мне бы потом до самого выпуска жизни не дали.       — И ты предпочла колонию.       — Я ничего не предпочитала. Мне было четырнадцать, и я не понимала, что происходит. В колонии встретила Марину. У неё был иной случай: вооружённое нападение. Её многие боялись. Она всем говорила, что лежала в палате для буйных, и разные другие вещи… это неправда, она просто создала себе имидж. Я ей нравилась, поэтому другие меня не трогали. Потом выпустили досрочно за примерное поведение. Меня, не Марину. Потом я полтора года ходила её навещать. Марина всё надеялась, что я опять нарушу закон и вернусь. Пыталась затянуть меня с этим в… их некоторые дела, но я не хотела обратно. Я же сделала выводы. Крысой быть не так страшно, как…       Убийцей.       Это слово Анна не произносит, потому что не может произнести. Договорить, к счастью, Наталия её не просит.       — Крысами часто называют разумных, честных и социально ответственных людей, — говорит Наталия.       — Верно. На самом деле я должна была их всех сдать. Сразу же, как только узнала про… «заработок». Я жалею, что не сделала этого.       — Тебе было четырнадцать, ты жила в детском доме и выбивалась из коллектива. Иначе ты поступить не могла. Жалеть не нужно; нужно не повторять ошибок.       За разговором подъехали к ресторану. Как и стоило ждать, Наталия выбрала место, где с финансовыми возможностями Анны не нальют и воды. Наталия подчёркивает словом, что платит; интонацией — что и музыку заказывать. Для Анны она заказывает бокал красного вина. За его цену Анна могла бы купить продуктов на всю неделю.       — Почему один? Вы не будете?       — Я же не пью. Тебе — для душевного равновесия. Ты нервничаешь, Анечка, ты всё ещё нервничаешь!       — Как мне в таком месте не нервничать?       — Если оно тебе не нравится, можем поискать другое.       — Не делайте вид, будто не понимаете.       Наталия улыбается. Её явно забавляет реакция Анны на ресторан и на цены, которые она позволяет себе легко, не задумываясь и ничего не считая.       — Можно задать бестактный вопрос? — спрашивает Анна, когда официант уходит выполнять заказ.       — Твои «бестактные» вопросы тактичнее тех, которые мне часто задают, в десять раз.       — Этот правда бестактный. Почему вы не пьёте?       — Потому что я за рулём.       — Сейчас да. Я о другом. Вы пьёте только по праздникам. Почему?       — Мне хорошо и без алкоголя. Что до праздников — так ведь принято. Сформировалась некоторая привычка. Раньше ведь я отмечала праздники в коллективах, с людьми.       — А почему перестали?       — Потеряла необходимость. Теперь мне ни от кого ничего не нужно, вот и отказываюсь от некоторых… общественных условностей. Я могу не тратить на это время и не отвечать на бестактные вопросы.       — Что такого бестактного у вас спрашивают?       — Например, про Астора. Про личную жизнь, наследство и всё прочее. Астор был известным человеком. Разумеется, после смерти о нём много насочиняли. О нём и обо мне. Сплетни есть сплетни, не стоит их замечать; но многие из них меня задевали. Всё-таки я любила Астора. Он был моим единственным другом. Родственником. Я действительно считала его своим родственником. Когда он умер, многие говорили, что я только рада получить наследство. Обвиняли в том, что я оставила всё себе. Есть теория, будто это я довела Астора до приступа, и теория, будто я узнала о любовнице и убила его. Мне высказывали это в лицо. Понимаешь? Из меня и до этого делали женщину лёгкого поведения, это неизбежно, если выходишь замуж за богатого человека намного старше себя; но… Извини, я не хочу продолжать здесь. Не лучшее место для таких историй.       Наталия окидывает взглядом тех немногих, кто тоже решил здесь поужинать. Занятые беседами и блюдами на столах люди на неё не смотрят и вряд ли слышат, что она говорит. Поняв это, она вновь оживляется — и заводит разговор о другом.       — Поедем к тебе или ко мне? — спрашивает она после ужина.       После двух бокалов Людмила Игоревна и все её производные остались для Анны в прошлом. В настоящем есть Наталия Легран и часть её мира, куда входят только по приглашению. Взгляд Анны липнет к пустой тарелке. Она приглашена, но не соответствует. Даже ресторанному этикету, согласно которому она должна была разложить приборы, её никто не учил.       — Не ко мне. У меня страшный беспорядок. Мне будет стыдно.       — Беспорядком меня не впечатлить, но стыдиться лучше по более интересным причинам.       — Вы имеете в виду…       — Я имею в виду, где этот официант? Мы ждём его уже двенадцать минут!       Голос Наталии резко стал раздражённым. Она подзывает официанта; перед ним недовольства, которое вспыхнуло и сразу погасло, не проявляет, обращается к нему вежливо и оставляет крупные чаевые.       Вернувшись в машину, она говорит:       — Значит, ко мне. У меня беспорядка нет.       — К вам приходит домработница?       — Раньше приходила. Увы, опрометчиво доверять работницам дом, когда ты — относительно обсуждаемая персона.       — Относительно?       — Обсуждаемая персона — Астор. Я его жена, объект в самостоятельности неинтересный. Только, как видишь, и я опасаюсь сплетен. Не будь у меня денег Астора, на меня никто бы и не смотрел, но всё сложилось так, как сложилось.       Анна признаётся, что ей понятно не до конца. Она сталкивалась со сплетничеством, но не сталкивалась с богатством.       «В Средневековье за это с позором наказывали», — говорила ныне покойная мать, когда одни её знакомые начинали перемывать другим кости. Мать хмурилась, а затем поправляла очки и начинала говорить о Средневековье: будучи историком, этот период она любила больше всего.       Анна любительницей истории не была. Слушать мать ей не нравилось. Разве не интереснее читать художественную литературу? Уже в детстве она не отрывалась от книг. Иногда она не отрывалась от книг, пока мать говорила о Средневековье.       Матери было всё равно, слушают её или нет.       Выросшая из детского возраста Анна понимает, как тяжело ей было говорить с кем-либо, кроме других историков. Да и тот круг редел. Мало кому интересен человек, который слышит только себя и от врождённой честности этого не скрывает.       Ещё меньше — тех, кому комфортно беседовать с онкологическими больными.       Они пришли на похороны, эти учёные, казавшиеся малолетней Анне стереотипными литературными персонажами. Говорили они, конечно, не об истории.       «В Средневековье за это с позором наказывали!» — заявила Анна, когда речь зашла об отсутствии у покойной супруга. Вспомните, дорогие коллеги: какой-то мужчина был да сплыл, сгинул от нашей Маргариты, мир её праху, но вы подумайте, он её бросил, потому что она фригидна, наша бедная покойная Маргарита, а ещё она законченная эгоистка, и это ужасно, и ни один мужчина рядом с такой не продержится. Жаль, что она так и не поумнела. Может быть, тогда бы не пришлось её хоронить.       «Какая милая девочка. Тоже историком вырастет», — охарактеризовали Анну. Затем женщина в перчатках за руку увела её прочь. Это хорошо, что на ней перчатки, — крутилось у Анны тогда в голове. Мало приятного, когда прикасаются голыми руками.       Когда без перчаток к Анне прикасается Наталия, подобных мыслей у неё в голове нет.       — Что-то не так, Анечка?       Усилием воли Анечка выбрасывает из головы историков. Что вспомнились, в самом деле! Сейчас, когда рядом — Наталия, которая отношения не имеет ни к ним, ни к матери. Разве что волосы красит в такой же цвет. Разве что носит очки в похожей оправе.       — Всё хорошо. Я просто задумалась.