Стёкла

      В уютной, прибранной без помощи нечистых на язык домработниц гостиной Наталия завязывает пояс шёлкового халата. Уже одетая Анна отводит взгляд. В этом нет смысла, ведь минуту назад она видела Наталию без одежды, но чувство такта заставляет её это сделать. Неосознанно она ищет, куда бы пристроить взгляд, и находит портрет Астора Леграна: тот вежливо отвернуться не может.       — Тебя смущает портрет?       Наталия не спеша оправляет на себе халат. Её бюстгальтер остался на диване.       — Почему должен? — не понимает Анна.       — Не должен, разумеется; но некоторые мои… гостьи говорили, что перед портретом Астора им некомфортно. Как будто он наблюдает.       — Он же нарисованный.       Анна едва не спрашивает, много ли гостий смущалось перед портретом Астора, но вопрос неудобен в такой же степени, в какой очевиден ответ. Наталия легко заводит любовниц. Даже не предлагает им испытательный срок. Чести ей это не делает, поэтому вопрос не только неудобен, но и неуважителен. Анна уважает Наталию, пусть и вытворяла с ней невесть что. Не так они близки, чтобы можно было переступать любые границы.       — К вам приходят очень впечатлительные гостьи, — говорит она вместо этого, а потом вспоминает: — Наталия, в отношении ваших слов… того, что вы сказали мне в ресторане. Вы не захотели там продолжать. Там не место для каких-то историй. Для каких, Наталия? Здесь не ресторан. Можно, я спрошу вас об этом? Те обвинения… теории… Ведь всё безосновательно?       — Ты мне не веришь?       — Верю, но…       — Не веришь. И правильно делаешь. У тебя столько же оснований верить мне, сколько верить слухам.       — Нет, я правда вам верю. Меня это не касается, а если врёте — ваше право; вы не обязаны рассказывать о таких интимных вещах. Поверьте и вы, я спрашиваю из любопытства, связанного с желанием вас узнать. Вы уже много обо мне знаете, а я о вас — почти ничего.       — Однако успела решить, что мне можно верить.       — Верить вам я предпочитаю сознательно, это из-за симпатии. Я не утверждаю, что доверяю вам, это было бы совсем глупо, но верить — верю, что ж не поверить?       Наталия подходит к зеркалу, чтобы поправить причёску. Теперь Анна не видит её лица.       — Хорошо; я расскажу, почему не убивала Астора, не доводила до суицида, не нанимала киллеров и не делала прочих вещей, которые мне приписывают. Не стану утверждать, будто меня не интересовали деньги. Интересовали. Ради денег я вышла замуж. Точно не ради большой любви; но любовь, Анечка, появилась. Астор мне стал как отец. В прямом смысле, как приёмный отец. Я, как и ты, сирота. Астор подобрал меня в мои шестнадцать на улице, как бродячую собаку, и с того момента мы жили вместе. Все думали, что я его юная любовница, но мы не интересовали друг друга как мужчина и женщина в традиционном смысле. Я была для него слишком молодой. Ребёнком. Он для меня — слишком взрослым. У нас разница в двадцать лет.       Она замолкает. Анна жалеет, что завела этот разговор. Разумеется, пригласив её, Наталия хотела приятно провести время, а в таком разговоре приятного нет, он сплошь драматичен, — и Наталия, рассказывая, стала серьёзной, с изменившейся, тихой и сдержанной речью. У зеркала она расчёсывает волосы, расчёсывать которые уже ни к чему.       — Почему он подобрал вас на улице? Как так вышло?       — Когда мне было шестнадцать, я сбежала из детдома. У меня не сложились отношения с другими детьми. Я была не такой, как они… по медицинским причинам.       — Проблемы со здоровьем?       — Можно сказать и так. Из-за конфликтов сложилось так, что однажды я собрала вещи и убежала. Вскоре познакомилась с Астором. Он увёз меня в Париж.       — В Париж?..       — Да, он ведь сам был оттуда; мы жили там почти двадцать лет; а потом вернулись, в нулевых в Ленинград переехали… Астор купил этот дом. Мы всегда были вместе, как родные друг другу люди. Астор женился на мне, чтобы поддержать репутацию с помощью женщины, молодой и красивой. Такая жена полагалась ему по статусу. Я подходила на эту роль. Он покупал мне одежду, косметику, оплачивал процедуры, чтобы я выглядела рядом с ним лучше некуда. Взамен я могла заниматься музыкой, не думать о заработке и чувствовать, что у меня есть родной человек. Мы не спали вместе, но были семьёй. Разве может существовать причина, по которой бы я ему навредила? Мне больно слышать все эти сплетни, Анечка!       Наталия отходит от зеркала — и тотчас, не дав ничего сказать, в уже знакомой Анне манере резко меняет тон и тему разговора:       — Послушай: уже поздно, а ты в таком районе живёшь… Останешься на ночь? Ты всё равно обещала приехать завтра.       — Если это удобно… — Анна за сменой настроения не успевает; её мысли заняты биографией Наталии.       — Разумеется, это удобно! Мне не придётся волноваться, как ты добралась домой и успеем ли мы поймать дневной свет.        До сих пор Анне не приходилось ночевать в таком месте, как дом Наталии, или, точнее, как дом её покойного мужа Астора, который следит за порядком в гостиной. Ночью, оставшись одна, Анна не может уснуть. Вместо сна в гостевой спальне она долго сидит на кровати и листает книгу, но даже сборник музыковедческих трудов Асафьева не может увлечь её так, как само это обстояние: она сидит на кровати, одна в гостевой комнате дома Наталии Легран, в месте, в подобном которому до сих пор на ночь не оставалась.       Снаружи дождь. За шторой его не видно, но слышно, как он бьётся в стекло и листья кустов на улице. Комнату освещает бра с изящным плафоном. Внутрь вода не проникнет. Её не видно и вовсе можно не замечать. К утру, если верить прогнозу погоды, всё кончится. За дверью тихо: Наталия, очевидно, спит. Вряд ли она, как Анна, сидит на кровати, слушает дождь и созерцает одну из своих комнат.       То ли от волнения, то ли от разговоров вечером в горле сухо. Это беспокоит Анну давно. Выйти из комнаты и отправиться за водой на кухню она всё никак не решится. Вдруг разбудит Наталию? В доме так тихо, что слышен каждый шаг, каждый скрип половицы. Городской гул здесь отдалён. Наталия живёт одна и не привыкла, что ночью в её доме шагают или, хуже, скрипят.       Осталась Анна не для того, чтобы мешать Наталии спать. Только мысли о воде под шум дождя невыносимы. Книгу она всё же откладывает. Затем выходит из спальни.       Наталия показывала ей дом; теперь, стараясь ступать как можно тише, нужную дверь она не находит. Стоило быть внимательнее. Теперь ничего с этим не сделать. Все двери закрыты и, как назло, одинаковы. Их мало, но сейчас Анне кажется, будто их сотня — дверей, всего одна из которых ведёт на кухню.       Анна наугад открывает одну из дверей. За ней оказывается уборная. За другой — кладовка.       Чтобы осмотреться, Анна включает свет.       Смотреть в кладовку нет смысла, но взгляд приклеивается к нагромождению мольбертов и полотен; особенно к одному, верхнему, вряд ли способному не броситься в глаза всякому, кто по ошибке откроет эту дверь. Мысли о кухне гаснут вместе с мыслями о воде. Анна подходит ближе.       Таких картин у Наталии она ещё не видела.       На картине изображена девушка. Полностью обнажённая и связанная по рукам и ногам. Верёвки замысловато оплели правильное, как у профессиональной — что, может быть, так и есть — модели тело. На бёдрах рубцы, словно бы от ударов чем-то хлёстким. Плеть? Кнут? Всё это написано, как и всякое полотно Наталии, с удивительным мастерством.       Всё это написано так, что Анна не может отвести взгляд от связанной девушки. Та смотрит на Анну в ответ. Вода забыта. Приличия отложены. Анна позволяет себе отодвинуть картину и увидеть другую, ею прикрытую; и снова — такая же девушка, только без рубцов, а место верёвок заняли цепи. Настоящие кандалы! Похожие, но толстые и грубые, Анна видела в музее. Модель не сопротивляется. По ней не заметно, чтобы ей не нравилось быть в кандалах.       Неужели и эти портреты Наталия писала с натуры?       Что, если сначала она просила девушек позировать без верёвок, одетыми? Что, если кровавые следы — не авторский вымысел?       Опомнившись, Анна возвращает холсты на место. Руки тянутся к другим, но Анна себя останавливает. Что-то подсказывает ей, что от просвещения лучше воздержаться. По крайней мере, сейчас. Поэтому она выключает свет и закрывает дверь.       Шумит дождь. В доме тихо.       Кухня оказывается рядом. Выпив два стакана холодной воды и чуть не подавившись от волнения, Анна возвращается в спальню. Картины не выходят из памяти. Она залезает в постель. Часы па полке показывают три часа ночи. В последний раз оглядев комнату, Анна кладёт на прикроватную полку очки и выключает свет.       Мягкое, тёплое одеяло, бельё из приятной ткани — всё это располагает ко сну, но сон по-прежнему не идёт. Может быть, дело и не в картинах. Может быть, дело в том, что впервые за несколько лет Анна пытается спать в новых условиях. Обстановка здесь новая. Ясно, что в непривычном месте так легко не уснуть. Проходит как будто целая ночь, прежде чем шум дождя начинает усыплять Анну, — а затем открывается дверь.       Снова — открывается очередная дверь. Сон, которого в полной мере и не было, начисто сметается этим звуком.       В комнату заходит Наталия. Без очков, в темноте, Анна может разглядеть лишь светлые пятна. Она знает, что это Наталия, только потому что больше никто не мог бы сюда войти. У Наталии бледная кожа и белая ночная сорочка.       — Почему вы не спите?       — А ты — почему? — говорит Наталия со слышимой, но не видимой улыбкой. — Анечка, мне никак не уснуть. Такая холодная и дождливая ночь… Я замёрзла, вот и не могу спать.       — Извините, я открыла окно…       — Ничего. С закрытым было бы душно… и всё равно холодно. Не возражаешь, если я побуду с тобой?       Анна не возражает. Наталия ложится рядом.       — Раньше я боялась дождя, — говорит Анна. — У меня был невроз. Каждый раз, когда шёл сильный дождь, я была уверена, что он не прекратится, как в Ветхом завете, помните? Я не верила, что это возможно, если трактовать не метафорически, но чувствовала, что дождь не кончится и вода зальёт целый мир.       — Такого не может быть с точки зрения физики, — Наталия придвигается к ней вплотную.       — Знаю, но я всерьёз прикидывала, как буду спасаться. Физика не была аргументом. Меня лечили от таких состояний таблетками.       — Что сейчас? Не боишься?       — Дождя — нет.       Наталия мягко проводит рукой по волосам Анны.       — А я боюсь темноты. Всегда боялась. Астор знал это и воспитывал меня, запирая в чулане. После этого мне тоже приходилось пить таблетки, потому что я не успокаивалась сама.       — Как так — Астор запирал вас в чулане?!       — В воспитательных целях. Он знал, чего я боюсь, и умел использовать. Это неизбежно, когда кто-то хорошо тебя знает.       — Что за воспитательные цели, Наталия!..       — Оправдывающие средства. Ещё был случай, когда я сильно провинилась и Астор отвёз меня ночью за город. Не знаю, куда именно, было очень темно; я помню, что вокруг был лес. Астор бросил меня там и уехал. Здесь задействовано сразу несколько моих страхов. Конечно, он вскоре вернулся. Он бы не оставил меня насовсем. Это наказание, не более того. Вполне заслуженное наказание. Иногда ему действительно приходилось… Шёл дождь — вот такой, как сейчас. Астор дал мне зонт, чтобы я не простудилась. После я не могла оправиться несколько дней, а потом Астор умер. Я злилась, что он так жестоко со мной поступил, хотя что есть мелкая бытовая жестокость по сравнению со смертью? Из-за этого я почти не разговаривала с ним в его последние дни. Мы даже не попрощались.       — Разве вы могли попрощаться? У него был инсульт.       — Инсульт, — Наталия повторяет это тихо и почти в самое ухо Анны. — Внезапный и быстрый. Теперь никто не обращается к моим страхам, чтобы меня наказать.       — Думаете, вас есть за что наказывать таким образом?       — Может быть, Анечка. Может быть.       Анна пытается возразить, но Наталия говорит, что Анне нужно поспать, она ведь так сегодня устала.       Должно быть, усталость сказывается. Когда прекращается разговор, под шум дождя, в объятиях отныне безнаказанной Наталии, хранящей портреты связанных девушек и неизвестно какую правду о своей биографии, она засыпает.