Стёкла

      — Не останешься и на завтрак?       — Извините. Я же не знала, что мне позвонят. У Людмилы что-то случилось… Просила быть как можно скорее.       Анна говорит путано, на ходу подбирая слова.       Ей никто не звонил, но без серьёзных причин не уйти. Она обещала, что будет сегодня здесь. Это касается работы Наталии, её творчества, её живописи, — а значит, имеет важность.       Не то чтобы Анну испугали картины в чулане. Анна просто должна подумать. Уложить новую информацию в голове. Сделать выводы.       Для этого ей нужно остаться одной.       — Я тебя отвезу, — предлагает Наталия. — Так будет быстрее; и ни к чему портить себе настроение общественным транспортом.       — Спасибо, не стоит. Правда — не стоит. Я не из вежливости отказываюсь. — Анна пытается говорить живо и весело, да не верит сама себе.       Актёрского таланта не находили в ней даже одинокие стареющие лесбиянки.       Талант Наталии очевиден: она держится так, будто не подозревает вранья. Чтобы не смотреть на неё, Анна поправляет у зеркала волосы. Отражение выглядит взволнованным — достаточно, чтобы было заметно и со стороны.       — Может, всё-таки позавтракаешь? Я быстро что-нибудь приготовлю, — настаивает Наталия.       Анна отказывается. Она не голодна.       — Ни в коем случае не хочу вас обидеть…       — И не обижаешь, Анечка. Работа есть работа. Придёшь в другой раз. Если захочешь. Позвонишь, когда сможешь. Если не сможешь никогда, тоже позвони… чтобы я не ждала зря.       Конец фразы Наталия произносит с лёгкой, ненавязчиво грустной улыбкой, и от этой улыбки у Анны просыпается чувство вины — а решимость сбавляется. Стоит ли уходить? Стоит ли придавать значение картинам? Что, наконец, значит улыбка Наталии? Значит ли она, что Наталия всё поняла верно — и вместе с тем совершенно неправильно?..       — Я не собираюсь заставлять вас ждать зря, — тихо говорит Анна. — Мы назначим встречу на другой день. Пожалуйста, не думайте… лишнего.       — Не буду.       Эта улыбка Наталии очень к лицу — как и распущенные, немного растрёпанные волосы; как и очки в тонкой изящной оправе; как и её простое домашнее платье. Подавляя лишние мысли, — будто просила сама же себя, — Анна обещает позвонить вечером. Может быть, даже днём. Зависит от того, как скоро её отпустят с работы.       На размышления она отведёт себе день. Вечером, от стыда, она не выдержит и наберёт единственный номер, который приятно набрать.       Наталия подходит к двери, чтобы выпустить её из дома, но вместо этого вдруг, пошатнувшись, хватается за стену.       Анна пугается:       — Вы чего?..       — Не знаю. Голова закружилась. — Голос Наталии стал слабым, а лицо — бледным, каким не было ещё минуту назад. — Открой сама. Там несложно…       — Подождите. Что с вами? Что значит — закружилась голова?..       — Не волнуйся. Сейчас станет лучше. Уже стало. Всё в порядке. Беги на работу. Мне нужно прилечь.       — Как я вас так оставлю?       — Правда, Анечка: со мной всё будет хорошо. В конце концов, у меня есть телефон. Вызову врача, если потребуется. Не думаю, что до этого дойдёт.       — А если не сможете!.. Нет-нет, так нельзя. Давайте, я отведу вас к дивану.       Наталия говорит, что это не нужно, она справится и сама; лучше бы Анна, которую ждут, поспешила. В контрасте с более яркими, чем бывают рыжие от природы, волосами её лицо теперь кажется не просто бледным, а мертвенным. Помутнел взгляд. Она отрывается от стены, делает шаг и останавливается. Анна бросается к ней и хватает её за плечи; к дивану её приходится почти что тащить.       — Принеси воды, — просит она, и Анна спешит на кухню.       При свете дня двери не одинаковы и заблудиться не позволяют. При виде двери в чулан Анна нервно посмеивается. Теперь ей известно, что там спрятано, а также известно, что Астор Легран запирал там — есть ли в доме другие чуланы? — Наталию. От картины, вставшей перед глазами, у Анны кружится голова. Трясутся руки, когда она наливает в стакан воду. Несколько капель падают на стол. Вытирать некогда. Анна возвращается в гостиную. Наталия лежит там, где лежала минуту назад, бледная и больная.       Впрочем, для того, чтобы выпить воды, она легко поднимается и садится, — и Анна вздыхает с облегчением.       — Спасибо, Анечка, — она возвращает Анне пустой стакан. — Прости, я тебя задержала; из-за меня, наверное, твоя начальница будет тебя ругать…       — Это вы меня простите.       Анна тоже садится. Стыд, который должен был вступить в свои права дома, делает это раньше времени.       — Я вас обманула. Не могу объяснить, почему. Глупо получилось. Меня никто никуда не вызывал. Даже если бы мне позвонили… у меня выключен телефон. Сегодня выходной. В выходные я по просьбе не приезжаю.       Перед тем, как ответить, Наталия долго молчит.       Когда она всё-таки отвечает, Анна уже готова расплакаться.       — По крайней мере, ты в этом созналась. Спасибо. Но зачем? Я тебя обидела? Я сказала или сделала что-то не так?       На сей раз Анна говорит правду.       Она говорит то, чего лучше не говорить.       Это известная норма вежливости: соврать, чтобы не обидеть. Наталия бы ничего не узнала. Анна бы не позволила ей узнать. «Меня вызвали на работу» звучит лучше, чем «Меня обескуражили полотна в вашем чулане, куда я не должна была заходить». Необязательно потом раскрывать карты.       Но честность Анны всегда тесно граничила с неаккуратностью.        Наталия уже не выглядит так, будто вот-вот упадёт в обморок, хотя слабость движений и голоса не пропала.       — Да, я пишу картины. Разные. Иногда и в особом жанре. Тебя напугало их содержание?       — Не то чтобы напугало, это не совсем подходящее слово, но…       — Какое же подходящее?       — Я пока не поняла. Вы их писали с натуры?       — Те, которые в чулане — с натуры. Уверяю тебя, ничего не было сделано против воли моих моделей. Им всем нравился этот процесс.       — Я не имела в виду, что…       — Брось, Анечка. Я вижу, что тебе некомфортно, и понимаю, почему; но это всего-навсего безобидное увлечение старой и одинокой женщины — подобная живопись. Ничего по-настоящему девиантного за ней не стоит.       Улыбке, которой Наталия вновь придала лёгкий оттенок грусти, трудно не верить. Анна ещё раз просит прощения.       Она была неправа. Ей стоило заговорить о картинах сразу.       — Вам лучше? Может, нужны лекарства? Или… всё-таки вызвать врача?       — Лучше. Ничего не нужно, Анечка. Ты хочешь уйти?       — Я хочу остаться и приготовить вам завтрак. Позволите?

***

      Домой Анна возвращается вечером. Её сопровождает тоска, которой не избежать, когда после картины художника-мастера нужно взглянуть на своё нелепое творение. У Наталии она провела сутки: мало, чтобы привыкнуть, но достаточно, чтобы не захотеть вернуться домой — к грязной лестнице и облезлым стенам. Мир, в котором живёт Наталия, держит её за щиколотки тонкими нитками. Рвать их с каждым разом труднее.       Ясно: у Наталии есть право быть деятельницей культуры. Некогда нищей, — подобной Анне, — сироте, ей дали его за красивые глаза.       У Анны есть право взглянуть, вздохнуть и уйти.       Завтра — рабочий день.       Для Наталии всякий день — рабочий; и всякий день вместе с тем выходной. Наталия работает, чтобы создавать, из одной творческой потребности свободного от потребности выживать человека.       Анна работает, чтобы есть и платить за квартиру.       На лестнице пахнет гнилью. В гостиной Наталии пахнет чаем с ароматными добавками.       Повернув ключ, Анна заходит в квартиру и останавливается. Что-то не так. Она не сразу понимает: на кухне горит свет.       Свет, который она не могла бы не выключить по ошибке.       Слишком заметно плата за электричество бьёт по кошельку.       Анна идёт на кухню. Там, за столом, с бутылкой вина и двумя наполненными бокалами, сидит Марина. Хозяйку она встречает улыбкой. Словно это хозяйка пришла к ней домой, перепутав улицы.       — Привет, Ань. У тебя телефон выключен. Я ждала, когда ты придёшь. Вина купила. Вкусное. Будешь?       Она двигает в сторону Анны бокал.       — Не буду. Дай мне ключ.       — Что?       — Ключ. От квартиры. Отдай. И уходи.       Удаляться по просьбе Марина не склонна. Анне же нечего ей сказать — кроме «уходи».       — Ладно. Отдам, — говорит Марина. — Но сначала поговорим. Мы должны поговорить. Пожалуйста, Ань, это важно. Жизненно важно. Иначе бы я не припёрлась сюда после работы. Мне очень нужно было тебя увидеть!       — А что такое? Кулаки чешутся?       — Ань, прости! Я не хотела… чтобы так получилось. Об этом мы и должны поговорить.       — Потом ты уйдёшь.       — Обещаю.       Нехотя Анна садится в кресло.       Выпивать с Мариной она не станет. Иначе потеряет контроль. Поскольку Марина теряет контроль ещё легче, то будет скандал — или драка.       От мысли о драке у Анны ноет рука, на которой свежи шрамы от стёкол. Что-то похуже отпечаталось в голове. Марина опасна, и это давно не восхищает Анну, как восхищало в первые годы знакомства; находиться же с Мариной в помещении, закрытом от посторонних, опасно вдвойне.       — Ну так? Будешь говорить? — прерывает Анна затянувшуюся паузу.       Марина залпом выпивает полбокала. Выглядит она неважно: причёсанная и накрашенная. Видно, что она очень старалась выглядеть хорошо.       — Я говорю. Не хотела. Ты же знаешь… Не хотела и писать, что ты тварь… На самом деле я так не думаю. И не думаю, что ты мне изменяешь с той бабкой. Это глупо, да? Не знаю, что на меня нашло. Я же люблю тебя, вот и ревную. Что бы ты подумала на моём месте? Что бы сделала? Да твоя истерика была бы в сто раз сильнее моей! Ты должна понимать. Я наделала мерзких и глупых дел… мне стыдно, правда. Сколько мы знакомы, я всегда портила тебе жизнь. Ты хороший человек. Лучше тебя я до сих пор никого не встречала.       Анна напоминает, что недавно это звучало иначе.       — Правильно. Иначе. Ты меня знаешь. Иногда я не понимаю, что говорю. Это происходит, когда я злюсь. Мы с тобой так давно знакомы. Я ведь злюсь из-за тебя, из-за любви к тебе. Наверное, слишком сильно боюсь тебя потерять. А когда я злюсь, то перестаю себя контролировать. Чем сильнее я люблю человека, тем сильнее ненавижу его, когда сильно на него злюсь. Понимаешь?       — Понимаю. Ты оправдываешь агрессию и отсутствие самоконтроля любовью.       — Любовь родственна агрессии, родственна страсти, их ведь легко перепутать. Яркие и сильные чувства. Взаимозаменяемые. Путаются. Ань, ты понимаешь?       Не отводя взгляда от Анны, Марина допивает вино.       — Понимаю, что ж не понять? Мы обсуждали это всё столько раз, что я устала. Ты портишь мне не жизнь, а нервную систему, — от большой, очевидно, любви.       — Я хочу всё исправить.       — Тогда говори с психиатром. Так нельзя. Вторгаться в чужие квартиры, чтобы поговорить, даже если у тебя есть ключи, нельзя. Оскорблять, распускать руки, а потом оправдываться чувствами — нельзя.       Марина согласна.       Разумеется, Марина согласна.       — Нельзя. Но я же тебя люблю! Ты не можешь с этим поспорить. Что делать? Сердцу не прикажешь, и прочее романтическое дерьмо… Да, я психованная, иногда я сама не знаю, чего от себя ждать; от меня это не зависит, зато мне тебя не хватает. Не с кем нормально поговорить. Не к кому обратиться за здравой мыслью. Из нас двоих ты всегда была самой здравомыслящей. Ты всегда была лучше меня.       Слова о чувствах не вызывают у Анны чувств, кроме лёгкого чувства вины, — почти такого же, как утром, от улыбки Наталии, — которое, тем не менее, на многое может повлиять. Так её воспитали. «Я тебя люблю» — слова, которые быстро возвращают её на место.       Кто ещё станет её любить? Мать давно умерла, а других никогда не было. Человеку же важно, чтобы его любили. Если человеку не важно, с ним точно что-то не так.       Поскольку с Анной ничто не «не так», на слова о любви она отвечает правильно: с пониманием.       В этом нет смысла. Лучше бы настоять на своём. Выставить Марину прочь, с ключами или без, — лишь бы исчезла.       Раньше Анна не возражала, чтобы Марина нарушала её личное пространство. Молодец, Анна! Кто, если не ты сама, научил Марину вторгаться?       Фраза «Но я же тебя люблю!» работает как часы.       — Ты не ведёшь себя как человек, который меня любит. Вот это, — она поднимает повреждённую руку, — что за доказательство любви? Ты говоришь одно, а делаешь другое. Ты вводишь меня в заблуждение. Обманываешь. Я не люблю, когда меня обманывают. Тебе это известно, но ты каждый раз продолжаешь.       — Зато я с тобой предельно честна! Пусть я не всегда себя контролирую, но я работаю над собой…       — С врачом?       — С врачом. Только ради того, чтобы нам с тобой ничего мои психозы не портили! Иначе… иначе и смысла нет. Мне нужна мотивация. Ты — моя мотивация, чтобы ходить к врачу, потому что я люблю тебя.       Чем больше Марина пьёт вина, тем больше и быстрее она говорит.       Анна трезва и в высказываниях лаконична.       — Мне нужно обо всём этом подумать, — говорит она, имея в виду, что Марине пора бы встать и уйти.       Наконец-то Марина понимает правильно.       Марина понимает правильно всё, что ей приятно понимать правильно.       Задача выполнена: Анна обещает подумать. На этом не завершается, но продолжается диалог. Марина уходит. Завтра она позвонит. Обязательно возьми трубку, Аня; для меня это жизненно важно. Аня соглашается — экая новость! Всё повторялось много раз, только прежде на руках не было шрамов и не было новых очков, через которые мир выглядит симпатичнее.       Прежде не было Наталии Легран.       Ключ Анне не возвращают. Когда Анна вспоминает о ключе, Марины уже нет. На столе остались бутылка и два бокала: полный и пустой, испачканный губной помадой.       Анна берёт второй. Наедине с собой можно и выпить.