Стёкла

      Глядя на свои полотна, Наталия сдерживается, чтобы не вырвать из рамы и не швырнуть каждое из них в костёр, который специально разведёт во дворе.       С академической точки зрения получилось неплохо, это стоит признать. Соответствие правилам и законам приближает к объективности. Она замечала, как реагируют на такие полотна зрители. Восхищение на лице; мечется взгляд — рассматривают детали. При оценке детали подметят отдельно. Если хоть что-нибудь понимают в живописи или ином деле, предполагающем работу с цветом, подметят работу с цветом.       Прекрасные сочетания. Интересная композиция. Почему вы не продаёте их? Вам нужно устроить выставку. С вашим талантом вы бы могли стать успешной художницей, Наталия Георгиевна Легран.       Наталия не верит зрителю. Зритель, как бы то ни было, человек. Система неврозов и ценностей. Слишком шаткая и слишком индивидуальная, чтобы на неё всерьёз опираться.       Наталия — тоже человек, и система её взглядов на собственные творения, будь это живопись или музыка, иногда расщепляется на куски.       — Я плохо помню, как у нас всё началось, Вероника. Тебе понравились картины. Как же!.. Ты расспрашивала о технике, ведь ты понимала, о чём идёт речь. Ты только что выпустилась со своего художественного факультета. Я отвечала… кажется, так? Или это была не ты? Тебя смущал портрет моего Астора; ты не понимала музыку Баха, но тебе нравился Шопен. Увы, я не могу держать в голове всё сразу. Ты неплохо здесь вышла, и это не только моя заслуга, — хотя я всё ещё зла на тебя. В последнее время ты только и делала, что портила мне жизнь.       Вероника смотрит с портрета так, как Наталия заставила её смотреть: страдающе.       Тени на светлых густых волосах нужно было изобразить ярче. Наталия отходит от мольберта и приходит к выводу, что редко ей удавалось написать столь бездарный, столь невыразительный и столь мёртвый портрет.       Тем не менее лицо Вероники натурально в своих чертах. Его по-прежнему можно найти очаровательным. Жаль, маслом не передать, какая гладкая у неё была кожа. Без потерь на холст Наталия смогла перенести только взгляд: над глазами, со всем их нервно-испуганным, но не избыточным блеском, она тогда долго трудилась.       — Ты обманула меня, — говорит Наталия портрету. — Ты знала, как я не люблю, когда меня обманывают. Мы говорили об этом. Я ведь начинаю волноваться. Злиться. Ты поиздевалась надо мной, а теперь делаешь это снова. Возможно, я не помню некоторых обстоятельств (и разве ты помнишь что-нибудь лучше меня?..), но я помню, как ты обещала больше не создавать мне проблем.       Вероника молчит. Когда-то она говорила с провинциальным акцентом, который сначала не беспокоил Наталию, но потом стал невыносимым, так что хотелось засунуть ей в рот кляп не только ради игры.       На портрете она приятно молчит.       Говорит только Наталия.       — Конечно, я сама виновата. Я пока не сошла с ума настолько, чтобы обвинять тебя в том, что сама же поставила твой портрет в чулан и не заперла его. Но твоё обещание нарушилось. Анна решила меня обмануть. Из-за одних только портретов… из-за тебя. Будто мало мне от тебя бед.       Комната освещена искусственно, но ярко. Чтобы писать по ночам, нужно хорошее освещение; однако сегодня от ненатуральности света у Наталии болят глаза.       Портрет Анны, не снятый с мольберта, в углу искажён ярким белым светом. Блестят на солнце её светлые, — такие же, как и у Вероники, — волосы.       То и дело Наталия бросает на неё взгляд.       Как и Вероника, как и все прочие, Анна — ненадолго; Анна тоже уйдёт. Уйдёт от Наталии, уйдёт из жизни, уйдёт от проблем с помощью наркотиков, уйдёт в ином направлении или смысле, не важно, — важно лишь то, что в жизни Наталии её не станет, как не стало всех, кто был важен Наталии до неё.       Может быть, она решит, что Наталия нездорова.       Может быть, она уже сделала такой вывод, когда увидела портреты. Большинство людей полагает, что связывать людей и причинять боль — не такая уж безобидная практика.       Анна не слишком похожа на большинство людей, она хорошо воспитана и грамотно разговаривает; но увиденное уже толкнуло её на обман. Почти на побег. Картины, — даже не портрет Астора в гостиной! — её напугали. Она была шокирована, как и положено молодой женщине, далёкой от девиаций. Хотя она резковата в движениях и манерах, её не назвать нежной или грациозной, но резкость это человека неопытного, а не желающего подчинять; она сабмиссивна — но сабмиссивность у неё бытовая.       Наталия не успела её изучить. Успела только понять: нужно быть аккуратной.       Иначе Анечка уйдёт, как уходили все, кто не хотел — или не мог — понять Наталию.       Как, впрочем, уходили и все, кто понимал.       Понимающие уходят быстрее.       Вероника смотрит на Наталию так, будто взглядом проникает ей в мысли.       — Нет уж. Больше ты мешать мне не станешь. К тому же ты — сказочно бездарный портрет.       Под нарисованными взглядами Наталия достаёт из ящика с инструментами самую крупную кисть и банку чёрной гуаши, а затем принимается закрашивать холст поверх масла: целиком, с левого верхнего угла до правого нижнего. Она не оставляет цветных участков.       Она потратила много часов, чтобы написать портрет, а теперь превращает его в сплошной чёрный прямоугольник.       Недостаточно ярких теней на волосах больше нет.       Плоды труда Наталия созерцает с тем же удовлетворением, с каким наносила последний штрих, когда портрет ещё казался удачным.       Веронике он нравился.       Вероника была готова дорого заплатить, чтобы Наталия позанималась с ней как с молодой художницей.       Приятней, чем чёрный прямоугольник, видеть кучку пепла, но задымить помещение — затея дурная, а во дворе дым заметят соседи.       Анна наблюдает из своего угла: не соседка, даже не близко, — так, забрела из социально отличных слоёв. Её лицо намекает на улыбку.       Она будто бы говорит: «Полюбуйся, чем ты занимаешься, уничтожая собственный труд, не иначе как от пресыщенности праздностью этого труда. То ли дело я, трудящаяся хотя и на благо одной маргинальной ячейки общества, но всё же на благо. Со временем всё изменится. Впереди у меня много времени. Ты не знаешь, сколько мне лет, но предполагаешь: где-то от двадцати до тридцати. Тебе ощутимо больше. Можешь сколько угодно закрашивать седину, бороться с морщинами и тащить в постель молодых. Скоро ты состаришься и умрёшь, как твой дорогой Астор, и остаток твоей жизни пройдёт в окружении стен да картин, которые никто не увидит, да нот, о которых скоро забудут, — нет, о которых уже забыли, о которых и вовсе не знали! Дым от костра во дворе — единственное, чем ты ещё могла бы привлечь внимание. Ты бесполезна; а тех, кто тобой заинтересовался, едва они узнают о тебе побольше, отпугивает то, что Астор называл твоими особенностями».       Наталия находит в портрете Анны изъян (что это, в конце концов, за композиция!) и еле удерживается от того, чтобы размазать чёрную краску и по нему.       Для этого не пришло время.       Хотя когда-нибудь Наталия решит, что это — неудачный образец её живописи.       Сама Наталия — неудачный образец живописи. Иного ей на свет не произвести. В болезненной ажитации она спешит в чулан, где ждут остальные. «Возьми себя в руки, иначе придётся принимать таблетки», — доносится из могилы голос Астора. Наталия тащит картины в студию. Несколько разных копий Вероники; портрет другой модели, специально приглашённой для этого — его бы можно было оставить, но иглы, которыми художественно пронизана её кожа, отзываются слишком тёплым воспоминанием. Как её звали? Катя? Карина? Марина?       Нет, вспоминает Наталия, Марина — это имя подруги Анны. Ещё одной, не сохранённой, как остальные здесь, лишь на портрете, а навязчивой и опасной лишней персоны.       Краска ложится ровными одинаковыми мазками. Рука не дрожит, когда держит кисть. Всё больше часов работы покрыто чёрным. У Наталии щиплет в глазах. Ей жаль потраченных сил и времени, но жалость слаба рядом с потребностью уничтожить.       Сейчас она готова пустить под кисть каждую из своих картин, даже вполне приличную, из тех, которыми обвешаны в доме стены.       Краски на «каждую из» не хватит. Сначала придётся купить.       Гуашь кончается на портрете девушки, которую звали Дианой, а теперь закрашивают, чтобы не видеть. Когда-то Диана хорошо играла на скрипке. Остаётся неуместно яркий угол; Наталия залатывает его маслом.       Анна осталась одна: одетая и с улыбкой, в которой проступает ехидство.       Оставив кисть в пустой банке, Наталия быстро выходит из комнаты и захлопывает дверь.