Стёкла

      На сцене Наталия выглядит моложе, чем есть, и не от грамотной видеосъёмки: ролик датирован две тысячи восьмым. Её кудри длиннее, чем теперь, пышнее и выкрашены — или это их натуральный цвет? — в более светлый оттенок рыжего. Глядя в ноты, она ещё справляется без очков.       Здесь она будто ненастоящая, потому что нельзя быть такой — настоящей; невозможно так петь, как пела уже в молодости Легран, по-настоящему.       Анна делает такой вывод, пока на экране смартфона под фортепианный аккомпанемент Наталия поёт Чайковского.       «Я ли в поле да не травушка была…       Я ли в поле не зелёная росла…»       Романс даётся ей не хуже барочных арий, которые в то время она пела редко. Битый час Анна не отрывается от экрана, переслушивая каждую запись по три или по четыре раза. Подарок, от которого она должна была отказаться, ведь принимать столь дорогие подарки нельзя, позволяет ей смотреть и смотреть, слушать и слушать.       Наталия подарила Анне возможность сколько угодно любоваться ею самой. Теперь для этого не нужно ни звонить, ни приезжать, ни разговаривать.       Музыка впечатляет Анну сильнее картин; мастерство певицы — сильнее мастерства художницы. В живописи она понимает мало. Почти ничего. В музыке — немного, но больше. Голос Наталии, её живая и лёгкая, почти сопрановая подача звука завораживают даже в плохой записи.       Можно ли научиться так петь? Вопрос ли это таланта? Анна перематывает ролик в начало.       Из головы не выходит: она идеальна. Идеальна! Она идеальна во всём, до чего только может дотянуться цепкими музыкантскими пальцами.       Однажды она дотянулась ими до Анны.       Трудно поверить, что Анна знакома с этой женщиной в концертном платье, новым на каждой сцене.       Ещё труднее поверить, что Анна с ней спала.       Анна может вспомнить много интимных, неудобных подробностей. Ни с музыкой, ни с прочим искусством, где профессионализм Наталии трудно осмыслить, они не вяжутся.       Молодая Наталия начинает романс Чайковского заново. Должно быть, ей здесь около сорока лет; и даже здесь, в две тысячи восьмом, мало похожая на саму себя, она старше Анны, которая, скорее всего, жила тогда в детском доме и ходила в школу.       Когда жила в детском доме и ходила в школу Наталия, Анны ещё не было на свете.       Время создаёт между ними пропасть, которую не засыпать землёй. Исключительность Наталии, её мастерство пропасть углубляют; и всё-таки Анне легко вспомнить, каков на ощупь её язык. Анна прикасалась к её зубам и половым органам. Перед Анной она снимала одежду. Все эти воспоминания — всё равно что земля, застывшая над пропастью в воздухе: её даже можно потрогать, как можно потрогать Наталию; но близости, кроме физической, той, что останется на поверхности, не имея толком основы, иметь с ней нельзя.       Границы не стираются, лишь маскируются; будь Анна наивней, она бы уже представила эту немыслимую, невозможную духовную близость с женщиной, которая посещала в консерватории уроки актёрского мастерства.       И всё-таки мир в прекрасном лице Наталии Георгиевны Легран раскололся для Анны надвое. От этого — от того, что для здорового человека мир раскалываться не должен — Анну мутит. Может быть, впрочем, её мутит от болезни, которая уже неделю никак не пройдёт до конца. Неделю она не выходила из дома.       Неделю не отвечала на звонки Марины и, заодно, Людмилы Игоревны. Как будто не слышала: не отвечала, а потом перезванивала и говорила, что больна. Больной на работу не выйти. Сама Анна, конечно же, со всем справится, но нельзя заражать детей. Нет ничего важнее их безопасности. Анна делает вид, будто искренне волнуется за детей.       Всю жизнь Анна делает вид, будто искренне за кого-то волнуется. С людьми по-другому не уживёшься.       Если она позволит себе быть откровенной, то скажет, что по-настоящему волновалась только за мать, пока та ещё предлагала повод, за Марину в лучшие времена и за… Наталию? За Наталию, ведь Анне она с головы до пят интересна; и такие переживания Анне в новинку; что до детей, никакая инфекция не сломает их так, как сломает окружение и воспитание Людмилы Игоревны. Сказать по правде, их ничего, кроме органов опеки, не спасёт! Эти дети обречены — и у Анны нет к ним сочувствия.       Внутри Анны живёт, пусть и ведёт себя тихо, и порой маскируется под жалость или другие общественно приемлемые чувства, приступообразная ненависть к ним, искоренить которую можно только уволившись.       Внутри Анны живёт приступообразная ненависть к Людмиле Игоревне и, с некоторых, уже вполне давних, пор, к Марине с её манерой вторгаться. К тяжёлой, бесполезной работе; к реальности, внутри которой человек смертен и часто зависит от обстоятельств; ко всем местам, кроме родного дома, — и дома Наталии, — где ей приходилось жить, и к тому, что человек не только смертен, но ещё непременно зависим. Главным образом Анну угнетает зависимость от еды и жилья. Зависимость от сигарет она добавила добровольно и потому никогда от неё не страдала.       Когда ненависть и прочие сильные чувства, которые Анне не описать, грозят выбиться из-под контроля, Анна достаёт из комода шкатулку.       В отличие от Марины, Анна умеет себя контролировать.       Сейчас на такие меры она не идёт. Её отвлекают другие чувства. На следующей записи Наталия, уже не в две тысячи восьмом году, поёт арию из «Страстей по Матфею». Затем в который раз меняет наряд и переключается на кантату Гайдна… Как долго до знакомства с ней Анна не слышала Гайдна!       Будь у неё больше средств, она завела бы привычку каждую неделю ходить на концерты — но вместо этого она завела привычку не ходить в свободное время никуда.       Заболеть, чтобы сделать свободным всё время и совсем никуда не ходить, также удобно.       Хотя Анна не может позволить себе заболеть. Она сделала это вопреки возможностям. Это такой же протест, как курение в съёмной квартире.       Видеоролик перебивает звонок. Людмила Игоревна не оставляет Анну в покое, пусть неделю назад они и обсудили условия отпуска по болезни; пусть Анна каждый раз и говорит, что больна. Собравшись с духом, из вежливости — и из надежды отделаться — Анна всё-таки принимает вызов.       Делать нечего. Протестовать безопасно в рамках.       — Извините. Я не слышала звонков, — говорит она по шаблону.       — И не видела?       — И не видела.       Людмила Игоревна не верит, здесь нечего и гадать, но формальное остаётся формальным. До того, почему Анна не всегда берёт трубку, ей дела нет, но есть дело до того, почему Анна неделю отсутствует на рабочем месте. Последнее она озвучивает.       — Но я ведь больна, я ведь на больничном, и мы ведь договорились…       — Тебя нет уже больше недели.       — Как мы обсуждали. Мы говорили обо всём этом, вы не помните?       — Я помню, что у меня четверо детей, с которыми я не справляюсь; именно поэтому я наняла тебя. Ты могла бы выйти хоть на неполный день, если была чуть ответственнее.       — Но…       — Слушай. Поскольку тебя не было, я нашла замену. За четыре дня Оксана очень сдружилась с детьми. Ей нужна постоянная работа.       — Вы хотите сказать, что берёте её вместо меня?       — Не хочу, а говорю, Аня. Буду честной: она подходит лучше тебя по многим пунктам. Ты странная, а ещё ты, оказывается, лесбиянка… Не обижайся, но тебе не стоит общаться с моими детьми.       Анна не сразу находит слова для ответа.       — Что… Людмила Игоревна, с чего вы такое взяли?..       — Мне рассказали и доказали. Ты занимаешься невесть чем со своей подружкой и с какой-то богатой бабкой за деньги; из последнего можно сделать и вывод, что работа тебе уже нужна не так сильно, и ты начала пренебрегать…       — Это вам сказала Марина?       — Марина или не Марина — не важно. Важно, что ты больше не работаешь с моими детьми. Мало ли чего они от тебя нахватаются…       — Они — от меня?! Да скорее я от них нахватаюсь!.. Ваш Витя и вовсе ко мне пристаёт…       — Как нормальный парень к красивой девушке. Витя не виноват, что ты проститутка и шизофреничка.       — Про шизофреничку тоже Марина придумала?       — Никто не придумал. Гомосексуализм — симптом шизофрении. Я читала в научной статье.       — Людмила Игоревна, это бред!       — К тому же Оксана правда справляется лучше тебя. Дети её уже любят. Она милая и не считает всех идиотами, а ещё у неё есть жених. Ты, Аня, будь осторожна. Ты выбрала опасную новую…       Далее Анна не слушает. Она отнимает от уха телефон и сбрасывает вызов. Говорить не о чем. Вместо злости у неё — облегчение. Будто в глубине души она и надеялась услышать от Людмилы Игоревны что-то такое: страшное, потому как связанное с поиском новой работы, и всё же приятное.       «Свобода» — неподходящее слово, но его приятно употребить.       К концертным записям она возвращается с улыбкой.