Стёкла

      — Что-то с тобой не так, Анечка. Тебе нехорошо? Может, хочешь уйти?       Наталия говорит почти шёпотом, потому что сидит рядом с Анной внутри забитого людьми, без единого свободного места, зала.       Ещё не было третьего звонка. В зале шумно. От духоты и от роскошного интерьера в зелёно-золотых цветах у Анны кружится голова.       — Всё в порядке. Просто задумалась, — отвечает она с улыбкой.       Наталия улыбается в ответ.       Всё в порядке. Всё правда в порядке. Не о чем говорить.       Всё в порядке — кроме того, что Анна лишилась работы, а теперь сидит в зале, куда не могла попасть и при стабильной зарплате. На ней немыслимо дорогое платье, которое выбрала Наталия, и под платьем — немыслимо дорогое бельё, которое тоже выбрала Наталия; сюда они приехали на немыслимо дорогом такси, чтобы Наталия могла выпить после спектакля немыслимо дорогого вина.       Всё в порядке — кроме того, что до сих пор Анна не объяснилась с Мариной.       Вместо этого она согласилась пойти на куда более интересную оперу Дж. Верди вдвоём с Наталией Легран, которая в эпитетах не нуждается. Этим не ограничится вечер. Конечно, Наталия предложит поехать к ней домой. Анна согласится, ведь не соглашаться у неё нет ни желания, ни, в сущности, права: Наталия платит и заказывает музыку.       Итак, у Анны всё в порядке — кроме того, что, если отбросить архитектурные изыски, если заглянуть в суть, туда, куда и смотреть-то не хочется, то обнаружится правота. Не Анны, не Наталии. Правота Марины. Анна спит с богатой женщиной, и та ей за это платит.       Сегодня плата — поход в театр. К Анне легко найти подход через культурные ценности. Она смотрит на Наталию; та сидит рядом и выглядит как нельзя лучше. Вечернее платье, уложенные волосы… почти как на концертах, записи которых Анна выучила наизусть.       Теперь было бы в порядке вещей, если бы Анна вздумала поцеловать её в красные накрашенные губы. Увы, прилюдно это не к месту!.. Наталия ловит взгляд Анны, задержавшийся на губах, и говорит, что училась с Екатериной Николаевой, меццо-сопрано из программки, которую Анна так и не прочла до конца, на одном курсе.       — Когда-то мы были конкурентками. Знаешь, Анечка, хорошо… ни на что не претендовать; хорошо сидеть в зале.       — И всё-таки я уверена, что она вам никакая не конкурентка!       Наталия смеётся.       — Откуда такая уверенность?       — Я знаю, как вы поёте. У вас нет конкуренток.       — Многих ты слышала!..       — Я слышала вас. Пусть и не в опере…       — Вот именно, дорогая: не в опере. Я и не справилась с оперой. Это каторжный труд. Не то чтобы мне очень нравилось, как Катя поёт, — теперь Наталия говорит так, чтобы слышала только Анна, — в её возрасте и с её опытом можно бы петь по-другому… но теперь, без нужды конкурировать, я уважаю её… за стойкость. Что до конкуренток — ты, конечно, права. В нашем городе у меня их нет, кроме разве что Элины Лисицыной, и здесь нечему радоваться.       — Вы скромная.       — Просто честная и самовлюблённая.       — Да, я… и я тоже.       — Что — тоже?       — Тоже, — повторяет Анна прежде, чем успевает подумать. — Я тоже в вас влюблённая.       Эти слова вгоняют её в краску, а на лице Наталии не отражаются. Возможно ли вогнать в краску Наталию?.. Анна отворачивается; делает вид, будто ей срочно понадобилось дочитать программку, хотя буквы, несмотря на очки, размылись.       Подумать только, что — и где — она сдуру сказала! И теперь кажется, будто она сказала это не шёпотом, но во весь голос; и будто Наталия здесь, в зале, молчит ради приличия, а потом, наедине, заговорит с Анной тем тоном, которым обращалась к Марине.       — Извините, — добавляет она.       Ответить Наталия не успевает. Выходит оркестр; затем дирижёр — и зал аплодирует; затухает свет. Теперь она может не отвечать и заставить Анну поволноваться, лишь следуя правилам этикета. Лицо Анны горит. Начинается увертюра.       Нужно настроиться на верный лад. Это нетрудно. Анна назначает: страдать она будет во время антракта.       Во время антракта она не сможет посмотреть Наталии в глаза.       Пару раз, впрочем, сделать это придётся. Иначе Наталия опять спросит, всё ли с ней хорошо.       Не прикасаясь, Наталия крепко держит Анну за горло.       Сейчас, конечно, она об Анне не думает. Для неё небольшое дело — когда объявляют, что влюблены. Она — Наталия Георгиевна Легран, и у неё нет конкуренток. Анна сдерживает повторное «Извините» и, пока великолепным тенором король Густав не верит в покушение, успокаивается.       К третьему действию она почти не думает о Наталии. Несвоевременное признание осталось в прошлом двухчасовой давности. Теперь, если подумать, это даже можно назвать пустяком. Анна придала пустяку большое значение, из-за чего пропустила начало оперы. Только за началом идёт конец; и включается свет; после долгих аплодисментов — Екатерине Николаевой аплодируют громче, чем остальным — зрители начинают расходиться. Вскоре Наталия выводит Анну на улицу, где давно стемнело, и говорит, что теперь нужно поужинать. Как всегда, ни один ресторан, кроме катастрофически дорогого, для такой цели не подойдёт.       Анна пытается сказать: «Извините», но говорит — не из новой потребности, а по привычке: «Можно придумать что-то скромнее».       — На ужине с тобой, моя дорогая, я не хочу экономить. Не стоит считать мои деньги… или, вернее, деньги моего покойного мужа, которые, чтобы ты понимала, я тратила и продолжаю тратить на такую чушь, как еда, одежда, косметика, походы в театр на выступления Николаевой с большим удовольствием. Я знаю, что Астора бы, — который, надо сказать, был ужасным скрягой и доходил в этом до абсурда, — перекосило от злости.       — Вас радует, что его бы перекосило?       — Я принимаю всё это как компенсацию. Мы с Астором любили друг друга, но ведь ему нравилось причинять мне боль. Любовь — сложный психологический процесс. Не всё может казаться логичным… Астору нравилось спасать меня от моих… как он выражался, недугов, пороков. Это было комплексное понятие. Астор воспитывал меня и заставлял пить таблетки. Водил к врачам, чтобы меня «исправили». Даже заставил сделать гименопластику.       — Что?..       — Хирургическое восстановление девственности.       — Нет, я знаю, что такое гименопластика. То, что вы говорите, просто не укладывается в голове…       — Тебе и не нужно укладывать это в голове, Анечка. Я лишь объясняю, почему с особым удовольствием трачу деньги, из которых не заработала ни копейки, на ерунду.       — Ваш Астор — ненормальный!       — Может быть… может быть. Не мне судить. Я певица, а не психиатр. Полагаю, и не тебе: для того, чтобы ты была… нормальной, мне слишком с тобой хорошо.       — Или я просто не могу обращаться с вами как Астор!       — А ты бы хотела?       — Я бы хотела помочь вам об этом забыть. Астора давно нет, а вы до сих пор ему мстите…       — Забывать — неправильно. Он сделал для меня много хорошего. Просто всё очень неоднозначно… как и почти всегда в жизни, нет? Тебе должны быть понятны такие вещи. В конце концов, если бы не Астор, я бы жила, как…       — Как я?       — В лучшем случае. Без Астора я бы не стала той, кем являюсь, — хотя, конечно же, гордиться мне сейчас нечем. Анечка! — Наталия берёт Анну под руку; они идут по раскрашенной пёстрыми лампами улице. — Не забивай голову. Я могу предлагать тебе приятные вещи, такие как опера, и тебе не должно быть неловко, ведь мы обе получаем от этого удовольствие. Свой банковский счёт я в ресторан не свожу. Что касается материальных благ — мне давно ничего не нужно; меня давно ничего, что можно купить за деньги, не радует.       Анне нечего сказать. Время для неё задержалось там, где Наталия упомянула гименопластику.       Это не укладывается в голове — как и всё, что Наталия говорит о своём ненаглядном Асторе.       Астор Легран запирал её в чулане и клал под нож, а она говорит так, будто ничто не нарушило границ нормы.       Анна сказала бы, что Астор, к счастью, умер и сгнил в гробу, только это не к месту. Если Наталия любила Астора, то прилично ли Анне осуждать его вслух? Приличны ли оценочные суждения? У Наталии дикое представление о любви, но каково оно у самой Анны?       К счастью или к несчастью, её молчание Наталия трактует верно — и возвращает разговор к опере.

***

      На портрете Астор Легран сомнений в благообразности не вызывает. Короткая седая борода, костюм, шляпа: интеллигентнейший человек! Только лицо чуть насмешливое; должно быть, именно с таким лицом он мог запирать супругу в чулане. Сопротивлялась ли она? Пыталась ли вырваться? Пыталась ли, хоть когда-нибудь, в молодости, уйти — и была ли возвращена? Неужели условия, которые предлагал ей Астор Легран, стоили таких издевательств?..       С портрета в причудливой резной раме на Анну смотрит душевнобольной садист.       Теперь кажется, что его глаза блестят не «живо» от мастерства художницы, а нездорово; и причина, может быть, в освещении, но нездоровым теперь кажется всё его лицо. Анна не может оторвать взгляд от портрета. Воображение пишет на своих полотнах. Астор Легран ведёт Наталию в клинику пластической хирургии. Впервые? Куда ещё он её водил?       — Всё хорошо? — Наталия возвращается в гостиную. Вместо вечернего платья на ней длинный, почти до пола, шёлковый с кружевом халат.       Анна кивает.       — Вы очень красивая. Наверное, за сегодняшний день я сказала это раз двести.       — От слов пора переходить к делу. Я весь вечер ждала, когда мы окажемся наедине.       В подтверждение своих слов под издевательски-насмешливым взглядом Астора Наталия целует Анну в шею. Видно, что она и впрямь ждала, — с таким энтузиазмом она это делает; Анна, которая от мыслей о физическом контакте с Наталией отвлеклась, перенимает его не сразу, но всё же легко, и сама развязывает пояс халата.       Наталия позволяет ей это сделать. Расстегнуть кружевной бюстгальтер — не позволяет.       — Нет уж, не всё так сразу, — Наталия садится на диван. — Сначала ты разденешься. Сама. Полностью. Медленно и красиво.       — Не уверена, что умею красиво… тут ещё застёжка…       — Ты слишком много в чём не уверена, чтобы этому значение придавать. Что до красоты, девяносто процентов работы за тебя выполнила природа.       — Правда, я никогда не…       — Анечка.       Этим коротким словом Наталия даёт понять, что возражений не примет. Анна должна сделать то, что Анна должна сделать. Наталия будет сидеть, положив ногу на ногу, и смотреть, и прикоснуться раньше времени к ней не выйдет, — а может, и не выйдет совсем: здесь всё зависит только от её воли.       Плавно и элегантно снять платье не получается. У Анны нет опыта. Даже без посторонних глаз она не привыкла ни снимать, ни надевать такую одежду. Наталия не отводит взгляд. Её глаза блестят, как глаза Астора. С нижним бельём справиться легче, и вот на Анне не остаётся ничего, а Наталия смотрит.       Наталия сидит, положив ногу на ногу, и смотрит.       — Очень хорошо. Теперь иди сюда.       Анна оглядывается на Астора. Он тоже — смотрит. Как и супруга, он уставился на Анну лихорадочно сверкающими глазами.       Возникает желание прикрыться, чтобы Астор не смотрел.       Глупость, какая глупость! Воображение продолжает работу: с ухмылкой Астор открывает перед Наталией дверь психиатрической клиники.       — Иди сюда, — повторяет Наталия чуть жёстче, и Анна слушается.       Права не слушаться у неё нет.       На диване приходится вновь повернуться к портрету. Астор наблюдает, как его исправленная, но неисправная жена снимает перед девицей, которую привела с улицы, трусы. Кажется, он находит это весьма занятным.       — Наталия, — не выдерживает Анна. — Подождите.       — Почему?       — Мы можем отсюда уйти?       — Уйти? — Наталия будто резко стала раздражённой; и Анна убеждает себя, что ей кажется.       — Уйти. Например, в спальню. У вас же целых две спальни. Я не могу… при Асторе. Он меня смущает.       — Он же нарисованный!       — Слишком хорошо нарисованный. Это комплимент вашему мастерству.       — Ладно, не подлизывайся. Если ты хочешь… куда ты хочешь, туда и пойдём, Анечка. В спальне, пожалуй, удобнее.       Они уходят, а Астор остаётся.