Стёкла

      Ночью в доме тихо. Шум автомобильной дороги слышен в приятном отдалении. Квартира Анны, за которую теперь она едва ли сможет платить, тоже находится в приятном отдалении; там, в другом мире; в странной параллельной реальности, где нет за окном уютного сада, а на Анне не надет шёлковый с кружевом халат Наталии.       Платье, в котором Анна ходила в театр, снято и аккуратно расправлено. Сумма, близкая к шестизначной, — снята и аккуратно расправлена.       Только бы не помять!       О том, сколько мог стоить халат, который она бесцеремонно напялила, Анна предпочитает не думать.       Сейчас она старается не прижечь его сигаретой и не запачкать пеплом. С её одеждой, как правило, этого не случается, но здесь, теперь, рука сама тянется прожечь в шёлке дыру. До сих пор Анна не носила одежды, которую было бы важно не портить, и потому ей трудно не поступить именно так — из чувства, схожего с тем, когда проходишь по мосту над Фонтанкой и борешься с желанием прыгнуть.       Иногда Анна уверена, что с минуты на минуту потеряет самоконтроль и пойдёт у чувства на поводу. Необязательно на мосту. Необязательно — в Фонтанку.       Самоконтроль похож на дым: так же стремится рассеяться. И тогда будут дыры в халатах, лужи крови, горы документов… незаметный в городской суете плеск.       Наталия разрешила ей курить в доме — только не часто, с позволения, не в каждой комнате, подальше от спален, гардероба и при открытых окнах. Астор, говорит она сидя в кресле чуть поодаль, много курил, и делал это прямо в гостиной, что порядком злило её: ведь в гостиной она работает за роялем! Она говорит это, а затем вдруг вспоминает про время.       — В приятной компании совсем забываешь смотреть на часы. У меня совсем вылетело из головы: завтра тебе на работу!.. И, поскольку я всё равно никуда тебя в такое время не отпущу, утром тебе придётся ехать отсюда. Разумеется, я закажу такси, — Наталия смотрит на Анну сквозь дым.       — Это ни к чему. Такси — ни к чему. В любое время… теперь я в любое время могу ездить на метро. Разве я не сказала? Меня уволили.       — Как?..       — Нашлась мне замена. Милая, знаете ли… ладит с детьми… Ну, вы понимаете. Вы можете себе представить эту девицу. Думаю, она просто моложе и позволяет больше, чем я.       — А ты мало им позволяла, Анечка?       — Я знаю, как это всё выглядело со стороны…       — Не знаешь. Ты им не подходила. Здесь нечего думать и представлять. Быдло легко нравится быдлу, а мне нравишься ты… Ведь ты не такая, как те, у кого ты работала!.. Нет, тебе не нужно тратить время на людей их круга. Понимаешь? Иначе вся жизнь так пройдёт. Жизнь, моя дорогая, очень быстро проходит. Не успеешь оглянуться, как уже и упускать нечего.       За окном темно. Ветер шевелит кусты. На небе не видно звёзд. Часть окон дома Наталии по ночам выходит во тьму; из других видны улица и свет в окнах чужих домов — достаточно далеко, достаточно смутно, чтобы казаться ненастоящим; это, главным образом, из-за кустов. Если вырубить сад, вид откроется обыкновенный.       Настолько, насколько обычным для Анны может быть вид из окон частного дома.       Для Анны здесь ничего обычного не было. Всё одно — что участки частного сектора, что тьма. В мире, откуда пришла сюда Анна, ни того, ни другого нет, хотя занятных декораций там много, всё-таки она живёт в Петербурге; но декорации остаются декорациями, а тьма — метафорична.       — Всё это хорошо, — говорит Анна, — всё это правильно. Только к реальности относится слабо. Чтобы работать в приличном месте с приличными людьми, нужно соответствовать. Я ничего не умею. И кто в здравом уме возьмёт уголовницу?.. То, что Людмила взяла меня на работу, — случайность. Она сделала это не от здравого ума. Вот вы бы, Наталия, доверили мне своих детей?       — Тебе бы — доверила. Впрочем, у меня ведь их нет. Я не могу представлять себя матерью.       — Отчего? Представлять можно что угодно.       — Нельзя представить себя тем, кем ты не являешься.       — Ладно. Скажу за вас: скорее всего, вы бы нашли профессионалку с высшим образованием и немыслимой часовой ставкой. Это было бы правильно, а вы бы могли себе это позволить. Что до меня… я даже не люблю детей, Наталия! Мне не нравится с ними работать. Меня пугают люди, у которых ещё не сформировался мозг. Мне не нравится работать с детьми, и они это чувствуют. Как собаки. Да все это чувствуют…       Впервые Анна это сказала.       Я не люблю детей. Мне не нравится с ними работать.       Осталось прибавить: мне не нравится работать с людьми. Не у всех мозг успевает сформироваться к пятидесяти.       Осталось прибавить: именно поэтому я ничего не умею.       — Ты и не обязана, Анечка. Дети — область не для всех. Ты вовсе не обязана с ними работать. Есть и другие профессии…       — Встраиваться в которые некогда. Я должна платить за квартиру, а ещё мне нужна еда. Это вы тратите деньги мужа; а у меня ни мужа… никого, кто умер бы и оставил мне такое наследство, нет.       — Намекаешь, что мне не понять? Я не всегда была богатой и избалованной.       — Извините. Зря сказала…       — Ты сказала как есть. У меня в самом деле нет финансовых трудностей, и это в самом деле не моя заслуга. Знаешь, моя дорогая, я могу тебе помочь.       — Вы уже помогли. То, что вы теперь есть в моей жизни, помогает не свихнуться в естественных для меня условиях.       — Это тоже — не моя помощь; это следствие твоих чувств. Твоей влюблённости, в которой ты мне призналась. Кроме чувств да эмоций, я могу помочь тебе практически. Практическая польза ценнее, так? С тех пор, как не стало Астора, я чувствую себя ужасно одинокой. Что, если ты переедешь ко мне? В доме полно места. Тебе не придётся ни за что платить.       Анна молчит. Анна не может так сразу ответить. Наталия уже не держит её за горло: Наталия воткнула ей в голову металлический крюк и потянула на себя. От этого в голове немного больно, но чувство неоднозначное, смутное, — должно быть, потому что не прошёл болевой шок.       — Не думаю, что это… хорошая идея. — Анна борется с желанием встать и уйти.       Абсурд. Абсурд! Ей только что предложили сожительство. Здесь нет ничего плохого. Иногда люди так делают. Особенно — люди влюблённые; люди, которым хотелось бы держать объект для развлечений поближе.       Когда-то и Марина ей предлагала сожительство. Это выглядело естественно. Две девчонки из колонии для несовершеннолетних преступников, которым вот-вот станет негде жить. Когда Анне исполнится восемнадцать, государство перестанет её содержать.       Что до Марины, никто не заботился о Марине и раньше.       Родители-алкоголики. Скандалы, побои, грязь. Безграничное безобразие.       Но Наталия Георгиевна Легран — не девчонка из колонии для несовершеннолетних преступников, да и Анне давно не пятнадцать.       — Посмотри на меня, — Наталия тянет за крюк.       Анна поворачивает голову.       Рано или поздно её пришлось бы повернуть. Нельзя просидеть, уставившись в окно, остаток жизни.       — Это хорошая идея, — Наталия подходит к ней и садится рядом. — Я хочу тебя видеть чаще, моя дорогая. Наших редких встреч для меня мало; я хочу видеть тебя каждый день.       — Для меня тоже мало, но…       — Пользуйся, пока от чистого сердца я желаю помочь. У тебя нет причин мне не верить.       Наталия кладёт ладонь Анне на колено.       — Я буду счастлива, если ты согласишься.       — Спасибо, но я не думаю, что могу…       — Перестань. Со временем найдём тебе работу. Больше никаких детей, хорошо? И никаких Марин, вторгающихся туда, где ты живёшь, без твоего согласия. — Ладонь Наталии медленно ползёт выше.       — Кроме всего, я привыкла жить одна…       — Ты и будешь почти одна, потому что я много работаю. Ты не видела меня в быту. Я в нём почти отсутствую. Но вечера мы сможем проводить вместе. Для нас обеих это всё значительно упростит. Тебе не придётся тратить столько времени на дорогу. Встречи вне дома всегда требуют лишнего времени на… организацию.       Анна переводит взгляд с глаз Наталии на её руку и обратно. Смотреть ей в глаза тяжело, но отводить взгляд — неуместно.       Может быть, Наталия и говорит всё это затем, чтобы Анна, словно девица, отвела взгляд.       — А что потом? Когда вы потеряете ко мне интерес. Когда я вам надоем. При сожительстве это случится быстрее.       — В среднем мои сильные увлечения длятся от двух до трёх лет. Ты — моё сильное увлечение. За это время ты устроишься на новую работу и сможешь обеспечить себе жильё. Приличное, не то что твой клоповник… Поэтому я говорю: пользуйся. Сейчас я могу многое тебе предоставить. Взамен мне нужно, чтобы ты была рядом. Я сильно мёрзну по ночам, а по утрам мне никто не готовит завтрак. Всё честно, Анечка: у меня есть нереализованное желание любить, у тебя есть потребности. Мы можем быть действительно друг другу полезны.       Как бы невзначай Наталия отодвигает полу халата и проводит ладонью по бедру Анны.       По шрамам от лезвий, которые можно не только увидеть, но и, если провести ладонью, нащупать.       Она ни разу о них не спрашивала. Не показывала, что замечает.       — Не знаю, будет ли прилично сказать, что в ваших словах есть истина… — начинает Анна и спохватывается: конечно же, это НЕ БУДЕТ прилично.       Здесь и спрашивать не о чем.       Приличный человек откажется. Это называется проституцией — то, что предлагает Наталия. Впрочем, разве Анне есть что терять? Разве час назад она не платила Наталии за поход в театр, за платье, за ужин? Разве это всё впервые произошло?       Разве, наконец, Анне в самом деле не нравится?       — Я имею в виду, Наталия, что мне нужно подумать, — заканчивает она. — Для меня это более сложное решение, чем для вас. Да, мне просто нужно подумать… дать такой же спонтанный, как ваше предложение, ответ я не могу. И вам бы подумать, Наталия, ещё раз. Без меня. Я не люблю спонтанных решений… кроме случаев, когда…       Улыбка Наталии заставляет Анну замолчать.       — Подумай. Не хочу на тебя давить. Думай, сколько потребуется.       Анна пытается сделать ответную улыбку естественной и повторяет:       — Я подумаю.