Стёкла

      Дождь идёт всю ночь. Анна успевает проследить, как он не кончается ни на час, потому что дольше, чем на час, уснуть ей не удаётся. Вода гремит о стекло и обо всё там, снаружи; бьёт по дорожке, ведущей от ворот, и о ворота, и о целую улицу, и о целый, кажется, город; как будто теперь за окнами, за стенами — только вода. Мокрый асфальт, мокрая земля, лужи… Грохот расползается за пределы города… грохот, вода и грохот! Можно догадаться, что через открытую форточку капли попадают на штору.       От ветра шторы шевелятся. Анна берёт смартфон и подтверждает догадку: на карте осадков весь город затянут дождём. Дождь, если верить прогнозу погоды, будет идти всю неделю. Похолодает. Будет мокро и холодно…       Прежде чем мир затопит.       Дело не в том, что с тех пор, как её в детстве начал беспокоить этот, в сущности, глупый страх, она так и не научилась плавать. Дело в том, что она ничего не может предотвратить.       Она даже и объяснить ничего, попытавшись кого-то предупредить, не сможет. Её фантазия, которую она ещё различает как фантазию, идёт против законов физики, логики и здравого смысла. Когда-то, лет в пять или шесть, она так впечатлилась библейской историей, что страх, над которым впору смеяться, остался при ней навсегда.       Давно ясно: это невроз, который приходит на нервной почве. Анна успокаивает себя, взывая к разуму. Недельный дождь в Петербурге — не мировой потоп. Навязчивые мысли не имеют связи с реальностью, — кроме той её части, что касается психического здоровья Анны. Их можно купировать силой воли — или переждать.       Спальня тускло освещена, потому что Наталия боится темноты. Её страх так же иррационален, как страх Анны. Света недостаточно, чтобы он не давал спать, но достаточно, чтобы можно было разглядеть Наталию, которая средь ночи идеям не предаётся. На двуспальной кровати они с Анной легко поместились вдвоём. Глаза Наталии закрыты. Лицо расслабленно; дыхание медленно, глубоко и неслышно.       Потоп не мешает ей спать. Разумеется, потоп ей даже не снится. Анна пытается переключить внимание на этот образ, в который, как стоит напомнить себе, влюблена. Снится ли Наталии что-нибудь? Анна смотрит на неё, чтобы не смотреть на штору, а может, отчасти и потому, что любоваться ею сейчас — почти прилично.       Без очков лицо Наталии не такое, каким Анна привыкла его видеть. Натуральный, светлее, чем тушь, которой она красит глаза, оттенок ресниц придаёт ему мягкости. Анна сосредотачивается на этом портрете, чтобы не думать о дожде; пытается слушать не грохот, а её тихое дыхание.       Наталия лежит на спине. Голова на подушке чуть повёрнута вправо. Под ночной лампой можно разглядеть все неровности на её коже: всё то, что обычно пытается скрывать макияж и против чего эстетическая медицина с любыми капиталами бессильны. В определённом возрасте можно выглядеть хорошо, но уже нельзя выглядеть молодо. Для молодой Анны страх смерти с признаками естественной деградации организма не связан, и она бы сказала, что годы Наталии к лицу. Это потому, что лицо у неё красивое от природы.       Испортить его тяжело. Портит его только синяк на скуле — автограф Марины. Результат безобразного вандализма. Надругательство над культурной ценностью.       Всё равно что прийти в Эрмитаж и забрызгать экспонаты чернилами.       Наталия — важный экспонат в музее живописи, который представляет собой её дом. То, что хранится она довольно давно, особенно видно по коже на её шее и на руках, сейчас спрятанных под одеялом; Анна пресекает желание дотронуться до её шеи то ли пальцами, то ли губами.       Всему своё время. Потом Наталия сама настоит на близости — как несколько часов назад. Желание, запущенное Анной сознательно, можно отметить и как желание, чтобы следующая близость произошла по её инициативе.       На улице тем временем шумит дождь. Днём объявят о наводнении.       Если содрать с Наталии одеяло, это можно будет назвать сексуальным насилием. На дорожку у дома, верно, не ступить так, чтобы не зачерпнуть воды в туфли. Мысленно Анна вольна творить всё что хочет.       Может держать Наталию под контролем — в то время как контролировать апокалипсис человеку не под силу.       В любой момент, не будь она женщиной порядочной и влюблённой, Анна могла бы совершить надругательство или даже убийство.       Ветер колышет шторы. Анна дотрагивается до одной из раскиданных по подушке тёмно-рыжих прядей: это будто гладкие и ухоженные волосы коллекционной фарфоровой куклы, которая стоит дороже, чем весь дом с участком.       Спать с Наталией скоро станет для Анны обычным делом, но трогать её волосы, пока она спит, — ни в коем случае.       Дождь почти вылился из головы, правда он ещё немного там плещется, поэтому Анна вколачивает в голову: Наталия прекрасна. Можно сказать, что Наталия совершенна. Если в ней и есть то, что совершенным назвать нельзя, взгляд Анны это успешно сглаживает.       Нет на свете второй столь прекрасной женщины со столь прекрасными волосами.       Сейчас эта ПРЕКРАСНАЯ женщина всецело принадлежит Анне, которой, из не соответствующей годам наивности, вздумала доверять.       Принадлежит, не подозревая.       Разве не ПРЕКРАСНО?       Анна могла бы придушить её, пока она спит, но ни за что так не сделает. Лучше бы вместо неё придушить Марину.       Бывало, что та разукрашивала лицо и Анне — да это не одно и то же; это совсем не одно и то же! Своим лицом, как лицом Наталии, Анна не интересовалась. Раньше, когда не нужно было приводить себя в порядок из-за Наталии, Анна редко смотрела в зеркало. Ничего, что бы ей нравилось, там нет.       Наталия открывает глаза (Анна тут же отдёргивает руку).       — В чём дело?..       — Ни в чём. Извините. Я вас разбудила? Я просто… ну…       — Что?       Без очков Наталия, глядя на Анну, щурится.       — Я просто смотрела на вас. Любовалась. Вы очень красивая. Обещаю так больше не делать.       — Сколько времени?       — Пять утра.       — Что ты не спишь? Меня бы утром увидела. Смотрела бы сколько угодно.       Анна признаётся: сколько угодно — невежливо, а она не смогла заснуть более, чем на час. Затем лежала и читала Томаса Манна. Она ведь и собиралась всю ночь читать.       — Да ещё этот дождь…       Этот дождь, я вам об этом дожде рассказывала.       Наталия откидывает одеяло, чтобы сесть. Сорочка на ней, под цвет глаз, зелёная. Без рукавов; Анна задерживает взгляд на её тонких руках — и быстро отводит. Едва Наталия проснулась, разглядывать её «сколько угодно» стало невежливо.       — На почве стресса у меня началось… вы понимаете… Из-за работы, из-за Марины, из-за всего. Бессонница. Я не хотела вас разбудить, Наталия.       — Ничего. Всё в порядке. Но лучше тебе попытаться уснуть.       — Так ведь пыталась!       — У меня есть снотворное. Дать?       — Не стоит; я постараюсь вас больше не…       — Анечка, — Наталия дотрагивается до руки Анны. — Дорогая, не нужно стараться меня «больше не». Нужно отдохнуть, выспаться. Я знаю, что это — мешающие спать состояния; поэтому и предлагаю решить вопрос медикаментозно. Утром будешь смотреть на меня сколько захочешь… во всяком случае, пока не расстанемся: мне придётся уехать.       Соглашаться не нужно, но Анна соглашается на снотворное, ведь иначе её руки так и будут тянуться к Наталии, а мысли — то к дождю и апокалипсису, то к совершенно непристойным вещам. Наталия выходит из комнаты. Анна запрещает себе смотреть на её ноги.       — Что за препарат? — спрашивает Анна, когда, вернувшись, Наталия подаёт ей таблетку со стаканом воды.       — Поверь, не отрава. Если бы я хотела причинить тебе вред, я бы сделала это другим способом. Мне совсем не выгодно травить тебя в собственной спальне.       И Анна предпочитает поверить, хотя что-то на краю сознания твердит: лучше всё-таки настоять и выяснить название препарата.       Только не доверять — невежливо.       — Что вы, я ни в чём вас не подозревала!..       Это я думала о том, как бы причинила вам вред. Это ВАМ следует проявить невежливость.       Анна выпивает таблетку, и Наталия забирает стакан. Может быть, эта вещь серьёзнее простого снотворного. Анна позволяет Наталии причинить себе вред. Её рассудок забит дождём и любовным чувством.       — Дождь кончится, — говорит Наталия, устраиваясь рядом с Анной под одеялом. — Ты и сама это знаешь. Всё кончится, — она обнимает Анну так, чтобы та не могла пошевелить руками, ласково и настойчиво. — Пройдёт: и твоё навязчивое состояние, и дождь тоже.       — А ваша боязнь темноты?       — Ирония неуместна. С тобой я и темноты не боюсь. Ты меня от неё отвлекаешь.       Если бы не снотворное, из-за такой близости Анна не уснула бы вовсе, ведь её бы отвлекала Наталия; но скоро её начинает клонить в сон. Она засыпает быстрее, чем Наталия, которая почти обездвижила её объятиями, — а когда просыпается, Наталии рядом нет.       Нет и дождя. Он прошёл, как навязчивое состояние Анны. В комнате светло. На часах — половина второго.       Вместо Наталии на кровати лежит сложенный пополам лист бумаги. Записка. Анна разворачивает её и читает:

      «Анечка! Я не стала тебя будить, потому что ты не спала ночью. Прости, если это доставит тебе неудобство, но мне необходимо уехать на несколько часов. Органист перенёс нашу репетицию на двенадцать. Постараюсь вернуться быстро. Дом мне придётся запереть снаружи. Не пугайся. По-другому бы я, не разбудив тебя, не могла. Позавтракай чем захочешь и чувствуй себя спокойно. Можешь поиграть на рояле.

Твоя Наталия».

      На последней строке, на подписи Анна зацикливается. Слова «Твоя Наталия» она перечитывает много раз.       Это сочетание, которое гремит в ушах, словно ночью — непогода, отвлекает Анну от того, что Наталия ушла, заперев её в своём доме.