Стёкла

      «Аня, нам нужно поговорить».       «Аня, пожалуйста, возьми трубку».       «Аня, ну прости меня. Я не могла по-другому после того, как увидела тебя с той тёткой. Поставь себя на моё место».       «Я люблю тебя, Аня».       «Аня».       Сообщения от Марины Анна пролистывает и закрывает. Каждый день, вот уже около месяца, их приходит по несколько штук. Десятками множатся пропущенные звонки.       Анна отвечает, только если звонит Наталия.       Если звонит Наталия, Анна отвечает всегда.       В порядке исключения, правда, ей приходится ответить, когда звонит хозяйка квартиры.       «Будто бы ты на моём месте не ревновала!» — высвечивается на экране вместе с хозяйкиным номером.       Анне становится дурно. Хозяйка не звонит просто так. Ей незачем просто так звонить Анне.       — Разумеется, звоню я не просто так, — подтверждает она. — Боюсь, у меня для тебя, Анечка, плохие новости. Я больше не могу сдавать квартиру. Она нужна мне как можно скорее.       — Что? Но я же…       — Мне жаль, что приходится доставить тебе такое неудобство. У тебя есть время, чтобы поискать другой вариант. Справишься до конца месяца?       — Да… да, конечно. Я поняла. До конца месяца съеду.       Разговор, едва ли занявший две минуты, Анна принимает как утомительный многочасовой спор. Попрощавшись, она кладёт смартфон на стол. На экране светится последнее сообщение: «Будто бы ты на моём месте не ревновала».       Глупость. Натуральная глупость. После того, как Марина поступила с Наталией, Анна ей не ответит — даже если прежде, в иной ситуации, ответить бы всё же, после долгих уговоров, могла. Если поначалу хотелось раздробить Марине носовой хрящ, то теперь и это кажется глупостью. Истерика Марины пережила её заинтересованность.       Анна влезает на подоконник и закуривает. Вскользь она отмечает, что известие должной реакции не повлекло. У неё нет работы и скоро не будет жилья — а она спокойна. Даже не напугана. Полгода назад, случись такое, она металась бы в панике. Однако теперь она строит план: нужно постирать прокуренные занавески. Навести в квартире порядок. Собрать свои книги, не прихватив при этом чужих. Снять из-под потолка паутину.       Столько работы — где же здесь волноваться!       Докурив, Анна не без труда отлепляет взгляд от улицы (пейзаж там достаточно унылый, чтобы в будущем по нему не скучать) и берётся за дело.       Ей незачем повторять дважды. До вечера она занимается уборкой, а затем долго ищет в интернете объявления о сдаче квартир.       Не вызывают бурных чувств у неё и цены. Эту квартиру, в которой она может жить до конца месяца, ей сдавали задёшево из-за положения, состояния и знакомства. Другую такую в городе не найти; но Анна спокойна. Как будто ничего не произошло — или произошло, но не с ней; как будто она наблюдает со стороны за весьма скучной театральной постановкой.       На следующий день она продолжает поиски. «Ань, ты не можешь обижаться вечно», — пишет Марина.       — До чего ты мне, Марина, надоела! — говорит Анна смартфону.       Свежевыстиранные занавески на окнах ещё не высохли и, тяжёлые, не колышутся ветром.       До чего ты мне надоела, Марина.       Когда Анна переедет, Марина не будет знать её нового адреса. Если повезёт, то получится больше никогда не встречаться. Можно сделать вид, что и нет никакой Марины, что это дурной элемент прошлого. Анна опускает взгляд на ладонь, украшенную шрамами от стёкол. Перед глазами тут же встаёт картина: Марина разбивает её очки каблуком. Слышится хруст. С этого момента Анна окружена пятнами. Марина нагибается, чтобы поднять осколки, схватить руку Анны и несколько раз ударить по ней стеклом.       Анна бы могла закричать, но крика не получается. Она ещё не поняла, что произошло. Из руки течёт кровь.       «Сдохни от столбняка», — говорит Марина.       «После тебя», — выдавливает из себя Анна.       Шрамы теперь никуда не денутся. У Анны есть и другие, от порезов такой же глубины. Некоторые развлечения без следа не проходят. Анна сравнивает свежий след на руке с менее свежим на бедре, где навсегда отпечаталось, как противоестественно разошлась в нескольких местах кожа.       Здесь обошлось без Марины. Кроме того, Марине никогда не нравилось это зрелище.       «Ты должна перестать это делать», — фраза, которая повторялась из раза в раз.       Марина отговаривала Анну. Находила новую покрытую корочкой полосу и заявляла: «Ты должна перестать это делать». Это не ведёт ни к чему, кроме вреда. Сама не заметишь, как очнёшься в больнице — повезёт, если в психиатрической. Так она проявляла заботу, чтобы Анна помнила, что она об Анне заботится, в то время как другие так поступать не будут, нечего ждать! И Анна показывала новый порез: она сама решала, когда Марина проявит заботу.       Шкатулку из комода Анна достаёт, но в чемодан не укладывает. Для удобства она отправляется в ванную. Ни к чему пачкать комнату кровью, тем более, когда она собирается уезжать, ведь при последней уборке можно и пропустить пятнышко. Она садится на край облупленной ванны. Включает воду. Задирает, чтобы не промокла и не помешала, юбку. Вода с грохотом бьёт по поверхности, на которой почти не осталось белой эмали.       Анна не тратит время на выбор места, но инструмент выбирает долго и обстоятельно. Такого ритуала она здесь больше не проведёт! Сначала нужно продезинфицировать кожу, чтобы не последовать совету Марины, и лишь затем приступать: Анна привыкла быть осторожной. Первый надрез едва ощутим. Такие заживают бесследно, но вместе с тем не приносят удовлетворения. Несколько секунд Анна смотрит на красную полосу, из которой даже не течёт кровь — только выступило несколько капель.       Это неприятно, но не болезненно. Чтобы увидеть кровь, Анна делает второй надрез — как всегда — рядом, немного глубже, так что кровавая струйка сбегает по ноге на дно ванны и устремляется в водосток.       Третий — тут же, с другой стороны от первого, параллельно. Приставив лезвие к коже, Анна закрывает глаза.       Фантазия пишет образ, к которому Анна обращается часто, яркий, как наяву: будто Наталия Легран сидит рядом. На ней распахнутый кружевной халат. Она улыбается, и её губы накрашены под цвет крови. Двумя тонкими ухоженными пальцами она держит лезвие. Анна не должна её трогать, это станет уместным позже, — непременно станет, ради того всё и затевалось. Под шум воды Наталия сильнее давит на лезвие; и кожа поддаётся; и Наталия смотрит Анне в глаза, их взгляды не отрываются друг от друга. Лёгкая боль, точнее, имитация лёгкой боли, доходит до мозга и вызывает желание схватить Наталию за руку. Кровавая улыбка становится шире. Глубже вторгается лезвие. Нижнего белья под халатом у Наталии нет.       Анна открывает глаза. Лезвие на самом деле вошло глубже обычного. Не так, чтобы бить тревогу, но достаточно, чтобы срочно принять меры. Остановив кровь, быстро, привычными жестами Анна перевязывает бедро марлей, смывает отовсюду следы преступления и выходит наружу, туда, где резать себя или других лезвиями не принято.       Шкатулку в сумку она кладёт воодушевлённо.       Мир вновь обрёл краски. До сих пор Анна не понимала, что он успел их в её глазах потерять. Вместе с этим пониманием пришло и другое. Теперь она знает, как поступить.       Она берёт смартфон и набирает по памяти номер Наталии.       Скажите, ваше предложение о сожительстве ещё в силе?