Стёкла

      В интерьер гостиной, составленный для неё одной, Наталия вписывается прекрасно — как часть этого интерьера; как умело вплетённая в него декорация. Она сидит за роялем. По просьбе Анны она делает это впервые, потому что раньше Анна не могла попросить её ни спеть, ни сыграть.              Такие просьбы казались неуместными — кроме случаев, когда можно было попросить Наталию показать пример во время занятий.       Сегодня всё по-другому.       Теперь всё будет по-другому, с этой мыслью Анна переступила порог её дома, а затем и порог гостиной. Если она набралась храбрости, чтобы притащить сюда книги, то попросить Наталию спеть — преступление малое и размышлений не стоит.       Астор Легран вгрызается в Анну взглядом. Анна старается не отвечать. Нужны усилия, чтобы не встречаться с ним взглядом, и Анна их прилагает, пока Наталия поёт, аккомпанируя себе на рояле. Аккомпанементом она имитирует клавесин или что-то вроде; аккорды вылетают у неё из-под пальцев тихими звонкими россыпями; и в общем рояль, как это у неё часто бывает, звучит уже не как рояль, но как старинный, какого Анна точно не назовёт, инструмент.

«Ты твердишь, что я сурова,

Умереть готов в тоске;

И грозишь сдержать ты слово,

Утопить себя в реке…»

      От улицы, где с короткими перебоями идёт дождь, их отгораживают шторы. Шум не виден и заглушается музыкой. Внимание Анны принадлежит Наталии. Её голосу, её прямой спине, её кудрям, распущенным и достающим до лопаток, её тонким, ненормально подвижным пальцам, которые так ловко выбивают звуки из струн. ОНА сидит перед Анной и перед портретом Леграна, своими благодарными слушателями. В этом зале заняты все места.       Песня об испуганных птицах заставляет Анну не только найти в образе Наталии Легран, который уже, казалось бы, должен себя исчерпать, новый повод повосхищаться. Она вызывает воспоминания, — и от них, а не от красоты исполнения, в глазах стоят слёзы.       Эту песню любила её мать.       Музыкального образования у матери не было, хотя был весьма тонкий слух.       Она говорила, что поёт ужасно. Малолетняя Анна полагала, что ни одна артистка с мировым именем не споёт лучше неё.       Когда Анна так говорила, мать смеялась: «Ну что ты, Анечка, не говори ерунды».       Её голос — единственное, что Анне было бы услышать приятнее, чем голос Наталии.       «Здесь тонуть неосторожно, ведь можно птичек напугать»…       Почему из тысяч песен и арий Наталия выбрала именно эту? Анна не выбирала репертуар. Анна лишь попросила: «Спойте». Её взгляд возвращается к Леграну. Ему смешно. Его веселит проницательность супруги. Наталия стреляет наугад и попадает в цель, потому что у женщины, подобной Наталии, причины не попадать в цель нет.       К такому выводу Анна приходит под последний куплет. Последняя нота для Наталии, кажется, высока, но она чисто берёт эту ноту.       Она берёт всё, что ей нужно, ведь она — Наталия Легран.       — Льстить необязательно, — отвечает Натали на восторг Анны. — Я даже не распевалась, хотя мне бы следовало, и сегодня не в голосе. Это было хуже некуда — то, что я здесь исполнила.       — Не говорите ерунды, Наталия.       Вы прекрасно знаете, что смогли меня впечатлить.       Вы знали это, ещё когда брали первый аккорд. В то, что вы «даже не распевались», поверить труднее, чем в вашу скромность. У меня нет консерваторского образования, но есть уши. Вы уже научили меня кое-что понимать в музыке.       Так Анна хочет сказать, но ограничивается словами:       — Зачем мне льстить? Это глупо.       К тому же, чтобы вы ни сказали, едва ли моя оценка что-то бы для вас значила, даже имей она другой характер. Вы невыносимо хороши во всём, что делаете. У вас много талантов, которые вы сумели развить, и вы знаете, что это достойно уважения, так как работали над этим всю жизнь; вам известно как никому другому; и вам не нужна моя лесть, чтобы почувствовать себя лучше; вряд ли вам вообще нужна лесть.       Может быть, для того, чтобы почувствовать себя лучше, вам и нужна молодая любовница — но не её лесть в вопросах искусства.       Анна не вдаётся в подробности.       — Споёте ещё?       — В другой раз, — Наталия закрывает рояль. — У нас ещё будет время.       — Всё же не понимаю… Вы хотели стать оперной певицей. Что вам помешало?       — Я ведь говорила: здоровье не позволило.       — Не говорили, Наталия.       — Хорошо. Тогда говорю: мне не позволило здоровье. Я не справилась со сценой. Не могла выдержать либретто. Из-за слабого здоровья было тяжело. Несколько лет я пыталась добиться успеха в опере, тогда меня это всерьёз увлекало; но потом бросила… из-за своих обстоятельств. Мне пришлось бросить.       — Вы заболели?       — Помнишь Катю Николаеву?       — Из Мариинского театра?       Наталия кивает. Она встаёт, подходит к окну и отодвигает штору. Становится видно, как вода со стороны улицы облепила окно.       — Вы вместе учились, — от вида дождя у Анны мутнеет в глазах.       — Не только. Катя была моей конкуренткой. Это долгая и не очень интересная история. Катя из тех, кто охотно берётся конкурировать, а я — из тех, кто не терпит провокаций. Стоит ли говорить, что отношения между нами были долгими и плодотворными? Однажды нам пришлось соперничать за главную роль. Меня утвердили. Я очень этим гордилась. Я была молода, впечатлительна и радовалась успехам. Катя же хотела занять моё место. Она бы могла, если бы меня вдруг не стало, и она попыталась это устроить.       — «Вдруг не стало»?.. Неужели…       — В масштабах театра, Анечка! Она терпеть меня не могла. У неё было много причин. Это не важно. Важно то, что после репетиции, когда мы должны были репетировать в костюмах, она подсыпала мне в перчатки (частью моего костюма были красивые перчатки до локтей) битого тонкого стекла и жгучего перца.       — Что вы говорите!       — Она устроила суматоху, чтобы у меня не было времени надевать перчатки медленно и вдумчиво. Она очень старалась. Только это не помогло. У меня нет привычки совать руки в перчатки быстро и резко. Катя сообразительна, но не очень. Её план был не доработан. Я ни капли не порезалась и не обожглась, однако так разозлилась, что захотела тут же пойти к Кате и сделать так, чтобы от её рук осталось кровавое кружево. Только я — не она: мне хватило ума догадаться, что ничего подобного у меня не выйдет.       — И что вы сделали?       В глубине души Анна подозревает, что лучше не знать ответа; но поздно. Чем дольше Наталия рассказывает, тем более сухой и нервной становится её речь.       — Я возненавидела Катю Николаеву — и я сорвала спектакль. Я заманила её в уборную, разозлила кое-какими замечаниями и пырнула себя ножом, так что все подумали, будто это сделала она. Исковерканная версия этой истории есть в интернете. К сожалению, сама я смутно помню подробности, я была не в своём уме. Разумеется, потом я созналась, и мне пришлось пройти курс лечения; а затем я поняла, что никогда не смогу работать в театре.       Она не двигается. Дождь бьёт в окно. Анна подходит к ней, и она поворачивается к Анне.       — Это было очень давно, — добавляет она, словно имея в виду, что Анне бояться её психозов нечего.       — Так вот что у вас за проблемы со здоровьем? И те, которые мешали вам ранее?       — И те, из-за которых мне пришлось сбежать из детдома.       И те, из-за которых я говорю, что страдаю от одиночества, мысленно дополняет Анна.       Ты, конечно, догадывалась. Психотропные средства нельзя смешивать с алкоголем, поэтому я выпиваю только по праздникам.       На губах Наталии нет помады, и они тёмные от вина.       — По понятным причинам я предпочла бы не рассказывать о таких деталях своей биографии, но хочу, моя дорогая, чтобы мы могли друг другу доверять! После этой истории — ведь ты понимаешь, что она достаточно личная? — мне бы хотелось, чтобы и ты кое-что рассказала в ответ.       — Что рассказать?       — Когда ты говорила про наркоторговлю… О чём-то ты умолчала, да? Переместила акцент на то, что показалось тебе более безобидным (что, в общем-то, зря, ведь в наркоторговле нет ничего безобидного). Расскажи, за что тебя привлекли к закону на самом деле.       Теперь Наталия смотрит на Анну в упор, и та бы рада сбежать — но не может сделать этого в чужом доме. За секунду Анну бросает и в жар, и в холод. Пока Наталия на неё смотрит, пытаясь добраться до истины взглядом, она беспомощно молчит.       Становится ясно: Наталия знает.       Наталия знает всё или почти всё. Знала и раньше. Просто не говорила. Она спрашивает, чтобы поставить Анну в неловкое положение, сбить с толку, — и у неё получается; Анна суетливо подбирает слова для ответа. По заказу в голову приходит воспоминание, которое будто бы нужно облечь в слова.       Это — воспоминание о хрусте костей. До Анны доносится хруст костей, когда Кира Егорова падает на лестничные ступени.       Звук, именно звук, не картина, которая сейчас кажется нечёткой и смутной, задержался в её памяти на всю жизнь. Может быть, на самом деле внутри Киры ничего не хрустит и не лопается — по крайней мере, так, чтобы звук долетел до Анны, которая стоит выше. Кто-то кричит; кто-то бросается к Кире.       Не Анна. Так должна поступить Анна, но Анна застыла на месте. Вот всё, что она может: не двигаться и смотреть.       С раннего детства Анна иногда представляла, как можно, если неверно шагнуть, упасть на лестнице и переломать кости. Хруст должен звучать глухо и мягко, и очень гадко, и очень отчётливо. Вокруг шумно. Анну обходят, как будто она вместе со всеми подошла посмотреть.       «Дай пройти!» — она делает шаг в сторону.       Кира не двигается. Жива ли? Да, говорят, да. Жива, только не встаёт. Срочно зовите врача. Мы не слышали хруста. Анну мутит, но сделать второй шаг, чтобы развернуться и побежать в уборную, она не может. Хрясь!.. Если упасть на ступени особым образом, можно сломаться в нескольких местах. Лестница плывёт перед глазами. Анна хватается за стену. Когда это она отошла так далеко? Зрелище не для слабонервных! Отойди, отойди, отойди. Не можешь ли ты всё-таки встать, Кирочка? Это существенно бы всё облегчило.       Это бы всё исправило. Нет травм — нет проблем. Разбирательств. Одна воспитанница детского дома столкнула другую с лестницы. Кто-то недоглядел. Раньше у девочек были конфликты. Призвать их к порядку, и призвать вовремя, должен был персонал.       До таких умозаключений пока не дошло. Анна стоит у стены. Ей четырнадцать, и ещё она распространяла наркотики.       Теперь она покалечила Киру Егорову.       С которой у неё были конфликты. Которой она, Анна, прилюдно советовала сдохнуть, отравиться, утопиться и невесть чего ещё. Сама Кира не оставалась в долгу. Они давали друг другу много советов.       Что произошло — Анна не расскажет, потому что не сможет. Как Кира оказалась на ступенях? Кто-то смеётся. Неужели?.. Лестница двоится и расплывается. Анна ещё не поняла до конца, что смеётся она сама.       Минуту назад Кира влезла в её личное пространство. Влезла неожиданно — иначе бы Анна стерпела; но Кира подошла к Анне со спины и дотронулась до неё, чтобы разозлить.       Многие дети находят реакции Анны, которую давно пора изолировать от нормальных людей, занятными. Вот и новая: Анна не может двинуться с места, будто это у неё с хрустом треснул позвоночник.       Её хватают за руку выше локтя. Она не вырывается.       Не вырывается она и тогда, когда Наталия Легран мягко берёт её за плечи.       Этой женщине дозволено больше, чем остальным, хотя в доме есть второй этаж и туда ведёт лестница.       — Я вас не обманывала, — оправдывается Анна. — Только не было повода… такие подробности… Да, меня отправили в колонию сразу по двум причинам… Думаю, позже я всё бы вам рассказала. Ведь я совсем вас не знала, когда рассказывала про наркотики; я не хотела, чтобы вы хуже ко мне отнеслись. То есть… лучше одно преступление, чем два, верно?       — Преступление не может быть «лучше», моя дорогая. Впрочем, я понимаю тебя. Только теперь мы знакомы ближе, и я бы не хотела, чтобы ты отвечала на мои вопросы… не полностью. Нам стоит друг другу доверять, если мы хотим продолжать и развивать наши отношения.       Наталия поправляет волосы Анны: она вольна делать и это.       — Тогда… чтобы мы могли друг другу доверять… правила нужно придерживаться нам обеим.       — Я ничего не скрываю, Анечка.       — Откуда вы знаете? Про лестницу, про остальное. Вы сами и подчеркнули, что я не рассказывала вам этого! Кто рассказал? Марина? Тогда, когда она поставила вам синяк? Или… или вы встретились ещё раз?       — Марине я бы всё равно не поверила. Марина — заинтересованное лицо.       — Тогда кто?       — Скажем так, я узнала из более достоверных источников. Мне нужно было понять, не слишком ли я рискую, когда приглашаю тебя в свой дом. Ведь я живу здесь совсем одна, тебе ничего не стоит мне навредить; и здесь есть ценные вещи. Анечка, не волнуйся! Всё хорошо. У меня не возникло причин тебя сюда не пускать. Кроме того, я тебя ни в чём не виню. Ты была ребёнком, — будто невзначай Наталия кидает взгляд на портрет Леграна, который слушает разговор со стены. — Я ездила в твой приют. Директор за десять лет сменился, но за скромную плату кое-кто согласился со мной побеседовать. Мне рассказали, где, как и за что ты отбывала наказание. Потом я наведалась в исправительное учреждение; там не хотели отвечать на мои вопросы, но всё-таки обратились к своим архивам.       — Сколько же вы им заплатили?       — Это не важно. Не разорилась.       — Лучше бы спросили меня, как сейчас; я бы с самого начала всё рассказала!       — Я бы не поверила на слово. Всё равно захотела бы убедиться. Я не верю людям, которые ещё не зарекомендовали себя должным образом, на слово, — и тебе не советую.       — Как себя зарекомендовать?              — Быть честной.       — Но вы никогда не сможете знать наверняка.       Наталия улыбается.       — Ну, тогда я буду жить в счастливом неведении, полагая, что знаю достаточно, и мной будет легко манипулировать. Я тебе верю, Анечка. Ты не мошенница. У тебя было трудное детство, а сейчас ты серьёзно запуталась.       — Трудное детство — не оправдание. Я не мошенница, правда, мне от вас не нужно ничего, кроме вас, и нет смысла говорить, и вы это давно поняли, и вы будете этим пользоваться. Только я радовалась, когда узнала, что Егорова больше не сможет ходить. Я и сейчас не раскаиваюсь. Она надо мной издевалась. Это была случайность, но она до сих пор беспокоит меня не по-настоящему. Вы можете обратить внимание на эту мою черту.       Наталия слушает уже без улыбки, спокойно и неподвижно глядя Анне в глаза, в то время как Анна с трудом остаётся спокойной: она говорит о том, о чём не собиралась говорить. Особенно с Наталией.       Есть вещи, о которых лучше молчать. Есть вещи, говорить о которых стоит только определённым образом.       Анна не поняла, как — и почему — столь откровенно всё выложила. Нужно было сказать: «Я сожалею». Но сожалеет она лишь об отсутствии сожаления — и о распространении наркотиков, об этой торговле смертью.       Хотя придуманный ею же хруст костей до сих пор сохранился в памяти, но он — придуманный, его не было, была только Кира Егорова на ступенях, которая больше не будет издеваться над Анной, подначивать на издевательства остальных и, главное, больше не вторгнется в личное пространство. Когда она вернётся из колонии для несовершеннолетних преступников, её предпочтут избегать. С ней почти не будут разговаривать. Многие не захотят спать с ней на соседних кроватях.       — Ты хочешь, чтобы я тебя осудила? — спрашивает Наталия.       — Я просто помогаю вам сделать выводы.       — Думаешь, Кира Егорова заслужила то, что произошло?       — Мне было трудно так не считать. Она надо мной издевалась. Но ведь мне было четырнадцать…       — А теперь?       — Не знаю. Вы правы: я запуталась.       — Что, если бы она умерла? Убийство за многолетние издевательства может быть заслуженным?       Анна пытается ответить, что издевательства вовсе не были многолетними, они длились три года, но успевает понять: Наталия уже говорит не о Кире.       И не об Анне.       — Я не знаю и этого, — говорит Анна осторожно. — Всё зависит от…              — Ладно, — Наталия не даёт ей закончить. — Спасибо, что устранила эту недомолвку; недомолвки нам ни к чему. Я хочу знать о тебе как можно больше; я хочу знать тебя как можно лучше. Я люблю тебя, Анечка, однако едва ли я могла бы любить того, кто не до конца со мной честен.       — Вы серьёзно? О том, что меня любите.       Наталия возвращает на лицо улыбку, которая получается несколько грустной.       — Вполне серьёзно.