Стёкла

      Когда умер Астор, Наталия ничего не почувствовала. Разве что слегка растерялась.       Дело было в точности и необратимости этого знания: Астор мёртв, и с этим ничего не поделать. Прежде она не раз воображала себя вдовой, планировала свою реакцию на Известие — и оказалась в нужный момент не готова.       Ту лёгкую растерянность она даже не назовёт чувством. Таким, какие описывают в книгах, какие показывают в кино, о каких говорят, начитавшись или насмотревшись, примеривши в удобный момент на себя и назвав это естественной чувствительностью психически здорового человека. Она не испытала страдания или радости. Её словно выключили: не завели новый процесс, а притормозили старые.       Когда умерла Вероника, Наталия тоже казалась себе выключенной. Наталия ничего не чувствовала перед тем, как пырнуть себя в гримёрке ножом, и ничего не чувствовала много лет назад перед тем, как проделать то же самое, только не с собой, в сиротском приюте.       Когда умирают картины, чувства отнимают у Наталии разум. Полотно рвётся со звуком, от которого становится больно — как будто это рвётся не полотно.       За запертой дверью тихо. Как обычно по вечерам, Анечка читает у себя в комнате. Она может заниматься этим несколько часов подряд. Лучше бы Наталия тоже что-нибудь прочитала — например, по рекомендации Анечки, которая знает о литературе намного больше неё; но вместо этого Наталия крепче хватает ножницы и обрушивает на холст, с лёгкостью вспарывая то, над чем так долго трудилась.       Астор находил пейзаж мрачным («Депрессию навевает!» — бросался он терминами). Наталия — одним из немногих удавшихся. Она писала его несколько месяцев, а теперь кромсает ножницами. Теперь и не разобрать, что на холсте было изображено кладбище.       Было время, когда ей нравилось писать кладбища. Нравился и этот пейзаж. Какая же удачная работа с цветом! Какая композиция! Она превращает холст в ошмётки, кривясь от боли.       Таким способом Наталия уничтожила не одну картину в этом году. Материала, чтобы уничтожать, в доме достаточно.       Пишет она давно. Ни Анечка, ни Вероника не успели родиться, когда она увлеклась живописью.       Возможно, со временем она избавится от всех результатов многолетних трудов.       Ошмётки, которые уже не испортить, отправляются в мусорный пакет. В нём лежат и ошмётки с прошлого раза. Наталия не может на них взглянуть. Ей жаль картину, ведь она была недурна, получше многих. Возможно — самая лучшая! Наталия рыдает, вытирая лицо бумажной салфеткой. Вот бы отмотать время назад и не совершать того, что было совершено и от чего теперь не открестишься.       Как и в прошлый раз, Наталия даёт себе слово это не повторять. Не больно, как Анечка, резать себя; резать же полотна — невыносимо.       За дверью не раздаётся шагов. Наталия прислушивается. Будет неловко, если Анечка застанет её за таким делом, ведь она, при её образе, не может натворить таких дел. Это приблизит день, когда Анечка решит уйти. Он близок и так: Наталия судит по опыту.       Анечка особенная, но ведь все, к кому Наталия привязывалась, были особенными. Такая особенная личность, как Наталия, и не смогла бы привязаться к другим.       Сначала она — интересна. Потом — способна понять. На следующей ступени в ход идут деньги.       Наталия обещает себе, что с Анечкой будет и четвёртая ступень, на которую они шагнут вместе, и пятая; Анечка просто так от неё не уйдёт, даже если захочет, потому что идти ей некуда, а эмоциональная связь создана и крепнет; их уже многое связывает, взять хотя бы уроки музыки или разговоры о Марине. Наталия разбрасывается перед собой обещаниями, но причин быть уверенной у неё нет.       Есть только опыт. Возможно, с Анечкой придётся быть категоричнее. Она так похожа на саму Наталию в двадцать пять лет, что категоричной с ней быть нелегко.       В студии нагромождены друг на друга живые полотна. От некоторых ещё пахнет свежей масляной живописью. На многих изображена Анечка: её последняя муза. Наталия заперлась здесь, потому что это не подозрительно: она проводит здесь много времени.       Чтобы позже всё уничтожить.       С музыкой такой фокус не пройдёт. Можно испортить рукописи, но в памяти ноты будут как новенькие. В любой момент можно сыграть, спеть или записать на бумагу. Музыка живее картин, и её создание — это всё равно что создание самой жизни. Как хорошо, что не бессмертна хотя бы живопись.       Наталия отпирает дверь. Анечка взирает с картин издевательски, заставляя сомневаться: не на самом ли деле у неё такой взгляд? Может ли она издеваться? Втайне смеяться над тем, как Наталия наивна и как глупа. Должно быть, у деградации её ума возрастной характер. Возомнила, будто держит ситуацию — и саму Анечку, неприкаянную, несчастную, а также скромную, интеллигентную и очаровательную, — под контролем!..       Не стоит забывать, что эта милая девочка распространяла наркотики, сделала человека инвалидом и побывала в колонии для несовершеннолетних преступников, а ещё состоит на учёте в психдиспансере.       Что касается последнего, вся информация, которая есть у Наталии, получена из уст Анечки и подтверждения извне не имеет. Пробел в знаниях вызывает у Наталии волнение, но сейчас она спокойна. Её удручает лишь то, что сразу сжечь испорченные полотна не выйдет. Иначе будут вопросы. Придётся сделать это потом — когда Анечка уйдёт, разочаровав её стереотипностью реакций.       Надеяться, что подобного не случится, можно; можно сколько угодно себя убеждать, что и Анечка — особенная среди особенных, и сама Наталия знает, что делать. Только реальность прозаична. Наталия — необъективна, психически нестабильна и эмоционально несдержанна.       Она плотно закрывает дверь студии, как будто следы убийства могут быть заметны снаружи, и спешит в ванную, чтобы умыть лицо. Заплаканное и опухшее, оно неуместно много говорит о том, как Наталия провела вечер.       В доме тихо. Наталия долго, почти сорок минут, подавляет желание зайти к Анечке. Это нельзя делать часто: Анечка должна иметь личное пространство.       Или думать, что имеет.       Однако терпения не хватает. Наталия ходит из комнаты в комнату и не может сосредоточиться. Наконец она занимает себя поливкой комнатных растений. В саду уже всё мертво, но дома — другое дело.       Картины, каждая из которых может стать следующей и уничтожать каждую из которых будет больнее всего, внимательно за ней следят.       Все они — обречены, и Наталия — обречена, хотя старается об этом не думать. Она — декорация, которая скоро умрёт, пусть и на куски её, скорее всего, не порежут, и по пакетам не рассуют. Смысла в её существовании меньше, чем в существовании картин. Те, по крайней мере, украшают дом. Благотворно влияют на психику, пока создаются.       Наталия, как бы ни старалась, дом уже не украсит.       Недаром Астору становилось всё менее выгодно держать её при себе.       Астор говорил об этом, когда хотел её напугать. Окажешься на улице, Натали. Помнишь, кем ты работала до нашей встречи? Тот бизнес не для женщин твоего возраста! Да, у тебя прекрасное консерваторское образование, которое я тебе обеспечил, но также — дурная репутация, судимость, прогрессирующая болезнь и полное неумение жить за свой счёт.       Без меня тебя даже твои девочки не захотят знать. Не решила ли ты, что они тебя за красивые глаза любят?       Будем честны: тебя никто не любит, Натали. Кроме меня.       Ты никому не нужна. Кроме меня.       И глаза твои не будут красивыми вечно. Обрати внимание, они уже потускнели. Не лишним будет купить контактные линзы.       Ничто не вечно, в том числе — супружество.       Возвращаясь к этим воспоминаниям, Наталия усмехается: Астор был прав. Астор всегда был прав. Её биография не зашла в тупик, потому что началась в тупике, где и осталась.       Лучше бы к этим воспоминаниям не возвращаться.       Наталия проходит мимо двери в комнату Анечки раз по меньшей мере десятый. Внутри горит свет. Дверь закрыта, но не заперта. У Анечки есть ключ. Его дубликат спрятан в ящике. Анечка об этом не знает, хотя может догадываться, — и ничто не мешает ей запирать дверь, однако правом она не пользуется.       В конце концов Наталия не выдерживает.       Анечка, которая сидит в кресле и, о чём не пришлось гадать, читает, поднимает на неё взгляд. Затем поправляет очки.       — Можно к тебе? — спрашивает Наталия.       Можно. Разумеется, можно! Анечка интересуется, что случилось, пока Наталия проходит и садится на застеленную кровать.       — Вам нехорошо? Вы так выглядите...       — Это всё моя гипертония. Ничего серьёзного. Мне просто захотелось побыть с тобой. Не хочу оставаться одна. Ты знаешь, на меня иногда… накатывает.       Анечка кладёт в книгу закладку, но Наталия её останавливает:       — Продолжай читать. Я не помешаю.       Говорить ни к чему. Ей достаточно того, что Анечка находится с ней в одной комнате; но Анечка закрывает книгу. Она говорит, что не может сосредоточиться, когда не одна, и что дочитать всегда успеет, книги-то, в отличие от людей, вечны.       На Наталию она смотрит как на объект любви. Ничего общего со взглядом на картинах.       Может быть, и взгляд на картинах Наталии привиделся.       Может быть, ей привиделся этот — нынешний — взгляд.       Может быть, сейчас Анечка умело его имитирует.       Анечка имитирует участие, оставляя книгу на кресле и подсаживаясь к Наталии. Её светлые, недавно подкрашенные волосы собраны в неаккуратный пучок. Она берёт Наталию за руку.       Обычно она не прикасается к Наталии первой. Боится? Скрывает неприязнь?       Наталия почти уверена в искренности Анечки, но равнозначно она не может себе позволить такую роскошь, как быть уверенной в искренности.       — Вы не одна, — она смотрит Наталии в глаза. — Если хотите, я буду с вами всю ночь. Сколько вам нужно, столько и буду.       — Сколько мне нужно — не захочешь, — Наталия смеётся.       — Этого вы не можете знать.       Наталия пытается сказать что-то бессмысленное, но уместное — и не успевает. На полке возле кровати звякает телефон. Анечка протягивает за ним руку.       — Кто тебе пишет?       Беспокойство отражается в голосе Наталии. Она велит себе обойтись без этого. Анечка имеет право переписываться с кем захочет. Анечка должна иметь это право.       Такие права отнимать нельзя, если хочешь, чтобы с тобой добровольно проводили время.       — Марина. Надоела. Шлёт и шлёт сообщения…       Стоило догадаться.       — Что ей нужно? — вопреки стараниям, речь Наталии становится резкой.       — Встретиться. Она настаивает на том, чтобы встретиться. Сегодня утром она написала, что сама приедет ко мне и не уйдёт, пока не поговорим, но ведь она не знает, где я; она лишь знает, что там, где я была раньше, меня нет. Сейчас она предлагает встречу на нейтральной территории. В уговорах уже весь свой словарный запас исчерпала.       — И ты ответишь? Ты напишешь, что никуда не пойдёшь?       — Не хочу отвечать. Мне не нужно. Видите ли, она любит меня!.. Я понимаю, но…       Теперь уже Наталия берёт Анечку за руку.       И снова получается резче, чем следует.       — Моя дорогая, она тебя не любит.       Тебя никто не любит, моя дорогая. Кроме меня.