Стёкла

      В том, что касается Анны, Марина, как правило, побеждала.       Анна списывала это на разные обстоятельства. Одно из них — нетерпеливость: она знала, что скоро всё вернётся на круги своя, и предпочитала вернуть всё сразу, не тратя впустую время, без лишних театральных жестов.       Победителем в таких случаях она считала себя. Ведь всё случилось по её воле! Если по её воле получалось не допустить конфликта — она будто бы побеждала вдвойне: ей удавалось не спровоцировать у Марины приступ гнева и не спровоцироваться, что порой тяжелее, самой.       — Это не победа, — говорит Наталия. — Победа — это когда избавляешься от своей проблемы по-настоящему: раз и навсегда.       Анна соглашается. Логикой Наталия обнаружила её невроз, и теперь она борется с чувством, будто в ней, прямо под кожей, поковырялись скальпелем. Такое чувство проявить стыдно, и стыда показать нельзя; и будь перед ней кто-то другой — она бы позволила себе резко, раздражённо ответить; но в беседе с Наталией у неё нет таких прав.       По мере того, как они сближались, между ними складывалось негласное, ни разу не упомянутое никем в разговоре, отрицаемое самой Наталией — правда, лишь на словах — иерархическое правило.       Анна связывает его с глубоким уважением и, чуть в меньшей степени, с возрастом. Наталия, втайне, — со своим умением расставить всё на места.       — Чтобы прийти к таким выводам, нужно иметь опыт, который не появляется сам собой, — отвечает Анна уклончиво.       Сегодня Марина победила ещё раз.       Анна стоит у окна, как будто пейзаж за ним до сих пор несказанно ей интересен, и нервно крутит в руках смартфон. Последнего сообщения от Марины она пока не читала: хватило первого — которое подействовало на неё как полагалось, по старому образцу действия.       — На самом деле контроль был всегда у неё, и побеждала всегда она, — говорит Анна. — Думаю, я просто боялась остаться одна. Обычно я говорю, что для меня это не имеет значения, что одной даже лучше, но… да, я боялась. Нам всем внушают, что человеку необходим другой человек, хотя в таком человеческом, личном смысле в современном мире это не так. Люди больше не нужны друг другу для выживания. Они нужны друг другу для иных вещей, от которых можно и отказаться — не умрёшь; но и от навязанных ценностей легко не откажешься. Думаю, Марина сейчас тоже боится остаться одна. Боится понять, что её никто не любит, — хотя какую ценность в широком, глобальном смысле имеет мелкая, частная любовь? И также: какую ценность имеет любовь вроде нашей с Мариной — вы лучше меня понимаете, что это за любовь?..        Наталия отвечает, немного подумав, из-за стола, за которым уже пятый час работает над очередным музыкальным опусом.       — Поиск смыслов и ценностей бесполезен и даже опасен, когда на самом деле их нет. От него полшага до оправданий; до так называемого «понимания»!       — Правда ли смыслов нет, когда речь идёт о человеческой жизни? Вы думаете, это всё несерьёзно?       — А у человеческой жизни, Анечка, что за ценность?       — Как — что?..       — Хочешь подойти к вопросу всерьёз — затрагивай и учитывай всё. Иначе какой смысл!.. У тебя есть ответ на этот вопрос? Я полагаю, есть, — только ты его не озвучишь. Такое не озвучивают, да?       — Вы ведь не знаете.       Наталия усмехается. Анне снова хочется ответить ей раздражённо — и снова Анна не может себе позволить; поэтому Анна смотрит в окно.       — Пожалуй, — произносит Наталия спокойно, но так, будто уверена, что ей всё известно (при этом, разумеется, она совершенно права), — не знаю.       — Марина хотела себя убить. По-настоящему. Она пыталась себя убить, Наталия.       — С её слов — да, попыталась.       — Она просила не счесть это манипуляцией или вроде того… Она написала, что не во мне дело. Что она обратилась ко мне только как к единственному близкому человеку, который у неё есть.       — Мы обе знаем, на какие твои чувства она этим способом надавила.       — Наталия, я не могу.       Анна поворачивается к Наталии. Та что-то стирает в нотах и пишет карандашом новое. На столе лежит канцелярский нож, которым она привыкла затачивать карандаши вместо специальной точилки; рядом — горстка карандашных очистков. В творческом порыве Наталия, конечно, о них забудет, и позже Анна их уберёт сама.       — Я не могу отреагировать так… как нужно отреагировать с точки зрения здравого смысла. С вашей точки зрения. Марина сейчас в больнице. К ней уже пускают посетителей…       — Ты хочешь поехать?       — Да, я понимаю, что вы скажете…       — Возьми машину. Ты знаешь, где ключи.       — Наталия, у меня же нет прав!.. Я и не умею…       — Ах, точно… Нужно будет это исправить.       — Если бы у меня были права, вы бы доверили мне свою машину?..       — Отчего бы нет? Я доверяю тебе, Анечка. Только законов мы нарушать не будем: собирайся, я тебя отвезу.       — Вы лучше работайте. Иначе у вас снова уйдёт мысль, и вы начнёте, как в прошлый раз…       Наталия перебивает Анну:       — Сейчас у меня нет мысли, которая могла бы уйти. К тому же с тобой мне всё равно не сосредоточиться. Уйдёшь одна — я буду думать о тебе, о Марине… Не волнуйся: в палату с тобой не пойду. Я вовсе в больницу не пойду: не люблю их. Возьму с собой рукопись. Ты не видела тут где-нибудь папку?.. Поработаю, пока тебя жду. Правда, надеюсь, что толком ничего написать не успею. А потом мы поедем в ресторан, я предупреждаю тебя, так что одевайся прилично.       Собирается Анна недолго: уже привыкла «прилично» одеваться и должным образом, так, чтобы Наталия обязательно похвалила, себя украшать. Поправляя пальто перед зеркалом, Наталия говорит, что Анна прекрасно выглядит — настоящее произведение искусства! И, как всегда, это её одобрение отвлекает Анну от дела.       Будто такова по-настоящему ценная идея: добиваться одобрения от Наталии — просто потому, что у неё, художницы и музыканта, есть развитый эстетический вкус.       — Подумай ещё раз. Может, это плохая затея? Будем ведь потом последствия разбирать; а если не пойдёшь, то будем разбирать более приятные вещи, — говорит Наталия уже возле больницы.       — Нет. Готовьтесь разбирать последствия. Впрочем… думаю, их не будет. Я постараюсь, чтобы их не было. У меня есть причина стараться: я не хочу этим вас беспокоить и хочу, чтобы остаток вечера у нас прошёл хорошо.       — Это совсем не причина, Анечка, — вздыхает Наталия; но выйти из машины не мешает и в общем задержать не пытается.       В палате для четырёх человек Марина лежит у окна, на дальней от входа койке. Отступать поздно (главным образом — стыдно перед Наталией), поэтому Анна подходит; и ничто в ней не дёргается от болезненного, почти мертвенного вида Марины; внутри неё не отзываются ни синяки под глазами, ни слишком бледный цвет кожи, ни всё прочее в этом образе, на который для всякого психически здорового человека будто бы положена правильная реакция.       — А я думала, ты не придёшь, — произносит Марина слабым голосом. — Думала, что ты соврала и не явишься. Я ведь знаю: тебе на меня плевать. Потому что ты сука, Аня. Вот ты кто: сука!       — И ты позвала меня сюда, чтобы это сказать?.. — еле находится Анна: в очередной раз Марина переиграла её, обманув все прогнозы. Теперь Марина смотрит на Анну с койки, черноволосая на белом фоне. Чёрно-белое пятно. Она поднимается, садится: это получается у неё с явным трудом.       — Видишь, что случилось? У меня опять ничего не вышло.       — «Опять»?       — Если бы ты не была такой сукой, если бы ты могла относиться ко мне по-человечески — ты бы знала: опять. Ты бы тогда вообще много знала. Но тебе плевать. На меня… на всех. Может, ты и обманываешь эту свою богатую старушку, которая покупает тебе дорогие тряпки, но я-то знакома с тобой давно. Ты психопатка. Ты столкнула ту девочку с лестницы, и на это тебе тоже было плевать. А ведь я, Аня, тебя любила. Несмотря ни на что — любила! После твоего предательства…       — Какого предательства!..       — Ты ушла от меня к этой старой шлюхе. Я про неё тоже знаю: шлюха и есть! Это предательство, Аня. Ты ушла от меня к ней — и ради чего!.. Ради того, чтобы не платить за квартиру и выглядеть как гламурная содержанка? Аня, я не узнаю тебя! Я смотрю на тебя — и не узнаю!       — Послушай…       — Нет, это ты послушай. Вали отсюда. Вали, тебе ясно? Ты пришла, потому что тебя заела совесть, потому что в тебе, где-то в глубине души, осталось ещё что-то нормальное, но это издевательство, настоящее издевательство — то, как ты пришла!.. Иди к своей хозяйке. Ты прямо сейчас к ней и пойдёшь, да? Ты заехала ко мне по пути к ней? Знаешь, Аня, я правда надеялась, что у нас всё наладится: но у нас ничего не наладится, я понимаю это как никогда хорошо. Отчасти я позвала тебя, чтобы сказать тебе это в лицо, сказать лично. Я до последнего думала, что у меня нет никого, кроме тебя; но теперь у меня и тебя нет.       — Ты сама захотела, чтобы так было, Марина.       — Иди отсюда. Мне противно на тебя смотреть.       Анна уходит из палаты с облегчением.       Лишних чувств — вопреки сломанной логике — нет. Марина жива и достаточно здорова для экспрессивных монологов.       Её же, Анну, ждёт Наталия, которую нельзя заставлять долго ждать.