Стёкла

      — Предательство? Вы тоже думаете, что это предательство?       — Не предательство. Хватит, Анечка. Марина у нас здесь как будто третья.       — И всё-таки…       Наталия не даёт Анне продолжить; для этого она целует её в губы, долго, с чувством и глубоко, так что заговорить она бы смогла только если вывернется. Наталия не спешит. Спешить некуда: в спальне — и во всём доме — они вдвоём, и могут хоть целую ночь провести вместе, на одной кровати, под одним одеялом.       — Не отвлекайся на лишнее… на лишние вещи и на лишних людей. Не отвлекайся. Иначе я задумаюсь, почему тебя сейчас интересует Марина. Ведь мне не стоит об этом думать? — говорит Наталия, оторвавшись от Анны: не чтобы поговорить, а чтобы расстегнуть и снять с неё бюстгальтер, который сама выбрала, так, чтобы он безупречно сидел и подчёркивал всё, что нужно, и сама купила.       Отвечать смысла нет. Наталия спрашивает не для того, чтобы узнать, стоит ли ей думать о лишнем. Она утверждает за собой право регулировать, что услышит, а чего не услышит из уст Анны. Это часть права на безраздельное пользование.       Анна молчит, потому что говорить — нечего.       Потому что ответ у Наталии уже есть.              — Правильно, — соглашается Наталия с молчанием. — Думаю, сейчас мы обе хотим провести время вдвоём, без посторонних объектов.       Бюстгальтер Анны она аккуратно кладёт на стул. Её глаза блестят, как бывает всегда, если она чем-то сильно увлечена. Нотами, холстом или внешней оболочкой Анны — блеск её глаз, больших и потому выразительных, во всех этих подобных случаях одинаковый; тот, кто плохо знает Наталию, мог бы назвать его нездоровым.       Анна находит его прекрасным. Если бы она писала портрет Наталии, она непременно бы добавила её глазам этот блеск.       На портрете она бы изобразила Наталию такой, как сейчас: с блеском в глазах, с лёгким, почти незаметным румянцем, с собранными в пучок, чтобы не мешали, волосами, без макияжа, в шёлковом с кружевом пеньюаре.       Наталии бы такой портрет не понравился. Она бы не выглядела на нём моложе или выгоднее с её — но не Анны — точки зрения. Однако Анна не стала бы её украшать. Это бы всё испортило. Пошло бы наперекор замыслу, который состоит в том, что Наталия особенно красива, когда увлечена чем-нибудь и когда от увлечённости у неё блестят глаза.       — Без посторонних, понятно? — спрашивает она чуть охрипшим голосом и вдруг хватает запястья Анны, крепко прижав к кровати.       Анна кривится от боли, — тонкими, сильными и цепкими пальцами Наталия способна выбивать из рояля в гостиной немыслимое для Анны fortissimo, — но ничего об этом не говорит.       Возможно, она ничего не говорит из опасения, что Наталия тут же ослабит хватку или вовсе уберёт руки, и больше себе подобного не позволит.       — Понятно.       Не разжимая пальцев, несколько мгновений Наталия пристально вглядывается в её лицо.       — Тебе это нравится, да?       — Что? Думать о лишнем?       — Нет! — восклицает Наталия с раздражением, которое пропадает на следующей фразе. — Когда я тебя так держу. Тебе нравится, когда я тебя так держу. Ведь нравится?       — Мне нравитесь вы.       — А почему я тебе нравлюсь?       — Это глупый вопрос, Наталия.       — Ты можешь отрицать или не понимать, но я нравлюсь тебе потому, что могу дать то, чего ты хочешь. Что, если бы я не остановилась на этом? Что, если бы я… к примеру, связала тебя?       — Как тех своих подруг на картинах?       Наталия усмехается.       — «Подруг»!.. Необязательно так же. Можно и по-другому. Я изучала разные техники… если ты понимаешь, что я имею в виду; и если тебе нравится боль, — а тебе нравится боль, — я могу быть тебе полезна и в этом.       — Почему вы думаете, что мне нравится боль?       — Потому что у меня есть доказательства.       Отпустив левое запястье Анны, Наталия бесцеремонно проникает ей пальцами между ног.       — Твоя физиологическая реакция, моя дорогая.       — Вы вылизали изнутри мой рот и теперь говорите, что у меня физиологическая реакция на боль? Чего вы хотите? Связывать меня и пороть?       — Тебе известно о моих особых пристрастиях…       — Скажите конкретно.       — Пороть, связывать, всё что угодно — только если тебе это может понравиться. Мы обсудим приемлемое и неприемлемое. Установим правила.       — Вы об этом и раньше думали, так? Представляли, как это бы было с моим участием? Вас это возбуждает?       — Ты знаешь ответ.       — Я хочу, чтобы вы сказали.       — Да, Анечка. На всё — «да».       Руку Наталия не убирает. Она неотрывно, сосредоточенно наблюдает за физиологической реакцией Анны на движение её пальцев.       — Подумай. Просто подумай об этом.       — Вы правда считаете, что я могу отказать вам сейчас, в своём положении?       — Сейчас я ответ и не требую, и, если ты его дашь, не приму. Не торопись. Я только хочу, чтобы ты подумала. Наши отношения могли бы стать… ближе.       Анна не отказывает. Анна подумает.       Анна думает об этом полночи, пока не может, уже в своей спальне, уснуть, и думает утром, пока готовит завтрак. Это надолго её заняло. Их отношения могут стать ближе. Могут стать другими — и, пожалуй, от опасения, будто после ответа что-то изменится, Анна пока его не дала.       Думать на самом деле не о чем. В мыслях она то и дело возвращается к моментам, когда представляла себя на месте девиц с картин и когда, реже, представляла на их месте саму Наталию, которая, с её-то фигурой, смотрелась бы в таких положениях великолепно.       Не стоит обманывать — ни Наталию, ни себя: втайне она ждала таких предложений.       По-настоящему Анну здесь беспокоит лишь чувство, что Наталия об этом знает; хорошо знакомое, уже привычное, но от того не приятное чувство, что Наталия видит её насквозь. Что Наталия знает её, Анну, лучше неё самой.       И, ещё хуже, — что знает о её жизни больше, чем она когда-либо рассказывала.       Днём Наталия уезжает на репетицию. Анна остаётся дома, с роялем и с задачей выучить для Наталии сложную партию basso continuо из двух арий. Позже Наталия будет петь, а Анна играть, и это будет прекраснее всего, что они могли бы сделать в постели. Затем они поменяются местами: Наталия сядет за рояль и терпеливо выслушает, как в очередной раз Анна не справится с попаданием в ноты или в головные резонаторы.       «Если когда-нибудь, через несколько лет, из тебя что-то в этом смысле получится, мы могли бы исполнить дуэт», — недавно сказала Наталия.       Спеть с ней дуэтом было бы даже лучше, чем сыграть ей бас.       Пока это невозможно. Анна не готова. Хотя Наталия говорит, что у неё красивое, по тембру и от природы, сопрано, — Анна ещё долго будет не готова. Бас же она выучить в состоянии. Здесь ей пригодилось то, чему её учили в музыкальной школе. Правда, её не учили играть с листа цифрованный бас, и поэтому она должна знать наизусть свою партию, — иначе Наталия решит, что проблем от такого ансамбля больше, чем помощи.       Если она будет знать свою партию наизусть, ей только нужно будет не сбиться, заслушавшись, как поёт Наталия.       «Это не должно тебя отвлекать», — говорит Наталия, но не отвлекаться на это Анна пока не может.       Когда её нет, Анна не отвлекается от инструмента подолгу, иногда забывая поесть. На этот раз за инструментом она почти не вспоминает о том, что засело у неё в голове почти на целую ночь и на целое утро, — а когда вспоминает, то легко отметает как несущественное. Она не отвлекается, пока её не отвлекает телефонный звонок.       Если бы Наталия была дома, она бы решила не отвечать и даже не смотреть, кто звонит; но сейчас звонить может Наталия. Поэтому Анна встаёт. Поэтому идёт к телефону.       Звонит Людмила Игоревна.       Отвечает на звонок Анна только от неожиданности.       — Ань, где ты теперь работаешь? — спрашивает Людмила Игоревна после светских социальных формальностей, которые, как обычно, поставили Анну в тупик.       — Почему вы спрашиваете?       Сказать: «Я нигде не работаю» ей отчего-то неловко.       Сказать: «Фактически я работаю проституткой, хотя и люблю свою клиентку по-настоящему» было бы ещё хуже, — пусть и честнее.       Фактически Анна работает проституткой, хотя любит свою клиентку по-настоящему. Такова вторая причина, по которой она вряд ли откажет Наталии, даже если захочет отказать.       — Я хотела, — говорит Людмила Игоревна, и по голосу слышно, что ей отчего-то неловко это говорить, — предложить тебе вернуться.       — Как же ваша… Ксения, да?       — Оксана. Мы не сработались. У неё проблемы с законом. И с наркотиками.       — Зато она была милая и поладила с детьми.       — Дети по тебе соскучились. Мы все — соскучились. Не обижайся на то, что я тебе тогда говорила: пойми правильно, я ведь забочусь о благополучии детей… Ань, я подниму оплату. Мне нужна помощь. Скоро родится ещё один ребёнок.       — Что?.. Пятый?       — Да, такое вот счастье… Я на шестом месяце.       — Как же вы поднимите мне оплату с шестью детьми, включая младенца? У вас тоже проблемы с законом? Или с наркотиками?       — Анечка, я понимаю, что ты злишься из-за той ситуации, но послушай…       — Нет. Я к вам не вернусь. Вообще-то я хотела от вас уйти ещё раньше. На это у меня было много причин. Можно сказать, что Марина сделала мне доброе дело, предоставив вам… ту информацию.       — Марина? Какую информацию?       — О моих отношениях с женщиной.       — Так это была не Марина. Я видела твою Марину; та дама была на неё совсем не похожа.       — А на кого она была похожа?..       — На постаревшую жену Леграна.       У Анны начинает кружиться голова. Она возвращается к роялю и садится.       — Я думала, это была Марина, — рассеянно произносит она.       — Приедешь — расскажу подробности.       — Не надо. Нет. Я никуда не приеду. Не звоните мне.       Не дождавшись ответа и не попрощавшись, Анна кладёт телефон на рояль.