Стёкла

      Наталия возвращается поздно, и к этому моменту Анна успевает не только подготовить, но и много раз проговорить внутри себя, очищая от лишнего и дополняя тем, что Наталия бы могла, по её мнению, счесть разумным, речь.       Задачу она поставила себе сложную. В поиске правильной вокальной позиции и в разучивании нот за инструментом, как и во всех её прочих занятиях ничего настолько же сложного нет. Легко готовить для двух не имеющих склонности объедаться женщин. Легко, после работы с детьми Людмилы, выполнять иные бытовые дела. Развлекать Наталию интимно… это и вовсе приносит ей удовольствие! Теперь же она поставила себе сложную задачу.       Которая состоит в том, чтобы выразить недовольство.       Сегодня Анна должна возразить. Разозлиться — не втайне, не тут же подавив злость или не пережив её наедине с собой в закрытой комнате; разозлиться и возразить, уличить в том, чего Наталия не должна была делать.       Разозлиться, ведь без нужной эмоции уже не захочется рисковать, и потребовать объяснений.       Когда Наталия возвращается, Анна поступает так, как по меньшей мере сотню раз прокручивала в голове: быстро спускается в гостиную, чтобы её там встретить. В голосе допустимо чувство, но не должно быть истерики, потому что истерику Наталия разбирать не станет. Анна должна быть в меру спокойной и в меру настойчивой. Должна сохранить достоинство. Должна вовремя замолчать. Когда Наталия заговорит — не перебивать, даже если очень захочется, и не позволять себе слов, которые не понравились бы Наталии по-настоящему, то есть после которых она бы отнеслась к Анне иначе.       Речь, в сущности, не нужна. Достаточно спросить: «Правда ли это?» Описать разговор с Людмилой — и спросить.       Полноценной речи Анна и не готовила. То, в чём она видит речь, состоит из нескольких кратких фраз. Больше, чем словам, внимания нужно уделить выражению, с которым они будут произнесены, — и от волнения, идя в гостиную, Анна забывает слова; на пороге же гостиной она ничего не помнит.       При ней осталась только обида — ведь Наталия не должна была так поступать. Она не должна была тайно распоряжаться, останется ли Анна при своём месте, сколько бы Анна на своё место ни жаловалась; она не должна была выставлять напоказ личное дело Анны; вдобавок ей никто не сообщал адреса!..       Нечего и гадать: речь здесь идёт о выслеживании. Занятии, с какой стороны ни взгляни, возмутительном.       В гостиной Наталия достаёт из сумки папку с нотами. Она расстёгивает сумку быстро и резко; так же быстро и резко швыряет ноты на стол. Заметив Анну, она бросает на неё взгляд — и от него у Анны в груди что-то сжимается, как сжалось бы от опасности, пусть даже мнимой; до сих пор такого её взгляда Анна не видела.       С таким видом она бы могла убить, проносится у Анны в голове, и для глупостей вроде обиды места не остаётся.       — Наталия, что случилось? — спрашивает Анна осторожно: не с осторожной злостью, но с осторожным участием, которое следует проявить, когда заметно, что собеседник испытывает сильные чувства.       — Случилось?.. — Наталия ненадолго замирает, будто обдумывая это слово. — Да ничего особенного. Ничего особенного, Аня. Я устала. Сама понимаешь. Я ведь была на репетиции.       — Хотите поужинать?       Анна сразу начинает жалеть, что спросила. Кратким кивком головы Наталия отвечает: «Нет».       Похоже, отчего-то ей не до ужина.       И не до Анны — которая прежде была для неё только Анечкой.       Она словно знала, что Анна ей приготовила неприятный разговор.       Она словно предупредила этот разговор с Анной.       Впрочем, конечно же, предупредить она не могла. Случилось досадное совпадение. Ничего больше не говоря, Наталия садится за рояль. Стук крышки гулко отзывается в струнах. Пюпитр она не поднимает. Не ставит нот. Анна всё ещё стоит у двери — хотя Наталию лучше бы на время оставить; лучше бы не раздражать своим присутствием, не раздражать навязчивым вниманием — теперь вниманием слушателя, которого никто на это выступление не приглашал.       Но Анна не может пошевелиться.       Наталия бросается на клавиши с яростью, с какой ещё — так, чтобы это увидела и услышала Анна — не бросалась; не разыгравшись, она начинает с головокружительного пассажа в немыслимо быстром темпе, а затем россыпью, будто разбила, швырнув об пол, на множество осколков что-то стеклянное, обрушивает в низкий регистр. Анне стоит уйти, чтобы на неё саму ненароком ничего не обрушилось, но, заворожённая, она не двигается с места.       Теперь она знает, как звучит ярость. Как звучит агрессия. Может быть — ненависть. Теперь у неё есть твёрдое и ясное представление, как это всё звучит.       Сегодня она, ученица Наталии, выяснила, что страшное и мрачное бывает невыносимо прекрасным, когда исполнять берётся пианист-виртуоз, и что рояль в гостиной стоит очень крепкий.       Сегодня она, любовница Наталии, выяснила, что если та возьмётся пороть её, как захотела, плетью, это может кончиться серьёзными травмами.       Сегодня она, собственность Наталии, не смогла проявить недовольство.       Возможно, его и ни к чему проявлять. Ведь дело, если подумать, пустое. Поступок Наталии привёл Анну сюда, в эту гостиную, к этой двери. Наталия распорядилась, чем не должна была, и принесла этим пользу. Без неё Анна бы не уволилась до сих пор.       Она захотела, чтобы Анна принадлежала ей, и то, что она дала Анне, неизмеримо лучше, чем попранная свобода выбора.       Пожалуй, за Анну и нужно было решить — чтобы всё сложилось так, как сложилось. Чтобы единственной серьёзной трудностью на новом рабочем месте была трудность в проявлении недовольства… в котором Анна теперь не уверена.       Словно вторя её размышлениям, музыка успокаивается. Темп переходит к приятному лирическому andante, и добавляются светлые, как солнечные лучи, ноты си-бемоль мажора. Полубессознательно Анна ждёт, что вслед за этим буря возобновится, но Наталия больше не бьёт рояль, — разве что композицию заканчивает в первоначальной минорной тональности.       Анна отмечает это с гордостью: она может, действительно может определить тональность, в которой Наталия начала.       От злости и от обиды не осталось следов. Когда Наталия снимает руки с клавиш и когда затихает последний едва слышный отзвук, Анна подходит то ли чтобы спросить, как она себя чувствует, то ли чтобы выразить восхищение, то ли чтобы ещё раз предложить ужин, — но конфликт, которого так и не случилось, остался в прошлом.       — А… Анечка, — говорит она первая, с лёгкой улыбкой глядя на Анну; выглядит она теперь обессиленной. — Извини. Я грубо тебе ответила.       Это приводит Анну в замешательство.       — Грубо? Вы о чём?..       — Когда ты спросила, что случилось… тогда я грубо ответила.       — Нет, Наталия, вовсе не грубо.       — Я помню, как это было, — на миг в голосе Наталии появляется твёрдость, которая лишает Анну права голоса. — Извини, Анечка. Я просто устала. Я рада, что прихожу домой и здесь тебя вижу… Раньше меня дома никто не ждал, да и я не ждала, что приду к кому-то…       — Так что случилось на репетиции? Что вас так… утомило?       — Ничего. В самом деле — ничего. Я не соврала. Я сказала это не чтобы ты отвязалась. Всё хорошо. Репетиция прошла хорошо. Потом Теодор пригласил меня поужинать.       — Что это ещё значит — поужинать?..       — Он женат, а я лесбиянка. Ничего страшного, Анечка. Мы просто обсудили кое-какие профессиональные дела. Как певица и органист… не сверх этого. Всё в порядке. Теперь я, пожалуй, лягу. Будет замечательно, если и ты ляжешь со мной.       Она закрывает рояль, и Анна отправляется вместе с ней в спальню.