Стёкла

      Ночью к Анне возвращается чувство, задавленное то ли гневом Наталии, то ли её фортепианным мастерством, и утром она просыпается разбитая, с воспоминанием о дурном сне: на дом будто бы рухнуло цунами, которое уже смело целый город (правда, отчего-то не похожий на Петербург), а Наталию волновали только испорченные картины и ноты. Анна кричала на неё во весь голос и, в конце, не подбирая выражений, а потом она заметила Анну, назвала надоедливой и вытолкнула из окна в воду.       — Приснился неприятный сон, — объяснила Анна, когда Наталия заметила расположение её духа.       — Такой неприятный, что ты до сих пор о нём думаешь?       Наталия выглядит озабоченной, будто обеспокоена состоянием Анны. Впрочем, при недостатке эмпатии она знает, что Анну лучше беречь — иначе придётся искать замену, и Анна решает поверить в её искренность.       Разницы, в конце концов, никакой. Вопрос задан — и задан с участием.       — Разве у вас так не бывает? Вам не снится ярких и при этом ужасных снов? Меня, например, они беспокоят довольно часто.       Под взглядом Леграна Наталия оправляет перед зеркалом на себе концертное платье — шестое с тех пор, как взялась выбирать. Концерт назначен через неделю, и через неделю она должна быть готова выйти на сцену, а на сцене — выглядеть так, чтобы можно было не открывать рта и получить за это аплодисменты.       О внешности перед концертами она заботится больше, чем о вокале. Ей тяжело плохо спеть; по худшим её исполнениям можно учиться искусству бельканто; плохо же выглядеть в её годы нетрудно.       — Мне всё-таки больше нравится красное. Не четвёртое красное, а второе, — говорит Анна. — Это вас, по-моему, немного полнит.       Наталия придирчиво разглядывает себя с разных сторон. Когда-то это платье, купленное ещё во Франции, сидело на ней лучше других, но теперь и впрямь подчёркивает фигуру невыгодно.       — Второе красное… — задумчиво повторяет она. — Второе красное хорошо, но у него слишком открытый верх, — ты не находишь? Концерт будут снимать, и всё вот это открытое будет как на ладони. Да, Анечка, иногда мне снятся кошмары. В периоды, когда я… плохо себя чувствую, это происходит довольно часто… А что, если достать голубое, которое я купила ради похода в Сан-Карло? Только какие к нему подобрать туфли?.. Как-то мне приснилось, что Астор вернулся. Это был настоящий кошмар. Астор вернулся ко мне с того света, чтобы жить как раньше, пусть я и, разумеется, знала, что он мёртв. И я знала, что он обязательно должен умереть во второй раз. Нет, голубое платье не подойдёт, я буду в нём выглядеть слишком бледной… Один и тот же сон целый месяц!..       — И что потом?       — Потом?       — Через месяц. Чем это кончилось?       — Нашим знакомством. Я познакомилась с тобой. Отвлеклась от Астора. Когда ты привезла телефон, я сразу поняла, что ты будешь моим новым навязчивым состоянием.       — Так и произошло.       Наталия кивает: да, так и произошло. Она принимается расстёгивать платье, и Анна отворачивается: до какой бы физической близости они ни дошли, смотреть, как человек переодевается, неприлично.       Может быть, потому что без зрительного контакта говорить проще, Анна задаёт вопрос, задавать который не собиралась. Который ещё вчера решила не задавать. Она задаёт его прежде, чем успевает подумать.       — Поэтому вы сделали так, чтобы меня уволили с работы? Я знаю, это была не Марина. Людмила рассказала…       — А ведь она взяла деньги за молчание. Ты бы хотела и дальше работать на такую необязательную женщину?       — Я не хотела на неё… в смысле… Наталия, да вы ещё и заплатили ей!..       — Всегда есть шанс, что человек окажется честным.       — Или что он поступит…       — Как я? Разве я была нечестна, Анечка? Разве я когда-нибудь говорила, что не обращалась к Людмиле и не делала за тебя этот сложный, но важный выбор?       — Вы… — Анна осекается. — Нет, не говорили.       — Разве ты спрашивала меня, разве я соврала в ответ? Я попросила Людмилу молчать, чтобы она не устраивала разборок; чтобы она не тратила твоё время; чтобы она просто исчезла. Нельзя связываться с такими людьми, как она. Работать с ними, зависеть от них — тем более.       — И вы просто решили за меня…       — Я же видела, как ты запуталась!.. Я повторю свой вопрос: неужели бы ты хотела и дальше у них работать?       — Нет, ведь это было ужасно, но…       — С ними страдало твоё душевное здоровье. Я не хочу, чтобы страдало твоё здоровье, Анечка. Его нужно восстанавливать и сохранять. Ты ещё можешь прожить в хорошем состоянии здоровья долгую жизнь. Никто не выиграл бы от того, что тебя свели бы с ума эти дети. Возможно, в силу возраста тебе непонятно, потому что ещё не было веских причин понять, но здоровье, в особенности психическое, интеллектуальное, — это самое важное, что у нас есть. Оно важнее культурных норм (вроде того, что нельзя влезать в чужие дела или распоряжаться чужой жизнью). Когда ты вдруг начнёшь терять здоровье, то есть когда это будет в самом деле серьёзный и необратимый процесс, ты увидишь, что нормы условны и что свобода выбора в таких мелочах, как место работы, не значит вообще ничего.       — Ваши аргументы… логичны, Наталия.       — Вот почему я беспокоюсь за твой рассудок. Он у тебя есть. Ты можешь счесть мои аргументы логичными. Многие не увидели бы здесь логики за эмоциями от попранной сиюминутной свободы, цену которой в культурном обществе принято завышать. Но мы с тобой не в культурном обществе, верно?       Анна усмехается. Ни возмущения, ни обиды, — и так остававшихся, впрочем, отголосками, — более нет: если Наталия позаботилась об её здоровье, то свобода выбора в таких мелочах, как место работы, и правда «не значит вообще ничего».       — Не в культурном? Вы — самый культурный, самый интеллигентный человек из всех, кого я встречала!       — Ну разумеется: с таким-то кругом общения. Этот круг бы тебя уничтожил.       — Значит, вы полагаете, что спасли меня из него?       — Не исключаю, что и спасла, Анечка.       — Вот только когда-нибудь мы расстанемся, и я вернусь туда.       — Не вернёшься. Помяни моё слово. Ты уже слишком много поняла и переосмыслила. Все эти люди остались для тебя в прошлом. Это, правда, не значит, что ты не найдёшь людей хуже них. Людей, которые будут казаться тебе культурными и интеллигентными.       Анна невольно кидает взгляд на портрет Астора: мужчины интеллигентнее, во всяком случае с виду, ей не представить.       — Посмотри. Думаешь, это лучший вариант?       Наталия снова надела красное платье, которое примеряла вторым. Анна поворачивается и снова находит, что её открытые руки и плечи картины не портят. У неё ведь красивые руки и плечи. Прекрасно, если этот прекрасный образ снимут на камеру.       — Хорошо, — говорит Наталия. — Как скажешь. Я выступлю в нём.       Теперь выбор платья для выступления Анна приравнивает к выбору, увольняться или нет от Людмилы; и за мелкую, бессмысленную обиду, за то, что она заставила Наталию оправдываться по такому глупому поводу, ей становится стыдно.