Стёкла

      На сцену Большого зала филармонии имени Шостаковича Наталия выходит в красном — «не красном четвёртом, а красном втором» — платье, открытость которого в последний момент её всё же смутила: то, что не хотела показывать, она прикрыла лёгкой, под цвет платья, накидкой. Зал встречает её аплодисментами. Анна присоединяется с опозданием — не от того, что не захотела поаплодировать, а от того, что увлеклась этим новым образом.       Такой она видела Наталию лишь на записях. В концертном платье с пышной юбкой, с завитыми и безупречно уложенными блестящими волосами, и к тому же, что не укладывается в привычный образ, без очков, она кажется Анне ненастоящей. Будто Анна сидит не в зале филармонии, но перед огромным экраном, на который выводится запись, сделанная, пожалуй, даже не год назад: с такого расстояния и в таком образе Наталия выглядит немного моложе.       Австрийско-французского, если верить программке, органиста Теодора Бодлера Наталия приветствует улыбкой; публика — ещё более громкими аплодисментами. Здесь его знают лучше. И Анна опять присоединяется с опозданием.       Не от того, что не захотела поаплодировать, а от того, как хорошо они, певица и органист, женщина и мужчина, смотрятся рядом. Одного с Наталией возраста, красивый и чуть более высокий, чем она, ростом, с безупречной осанкой, с чёрным костюмом и с благородной серебряной сединой, он задерживается возле неё ненадолго — но секунды хватает, чтобы у Анны в голове пронеслась эта дурная мысль: он такой же, как она. Человек её образа; её духа.       Они выглядят как прекрасный дуэт.       Фантазия Анны шагает дальше: они выглядят как прекрасная пара.       Наталия с Анной никогда не будут выглядеть как прекрасная пара.       Анне не стать ни человеком её образа, ни человеком её духа. Анна может сколько угодно наряжаться и краситься: к этой породе она не принадлежит.       «Он женат, а я лесбиянка», — припоминает Анна слова Наталии, которая недавно похоронила мужа.       Мы просто обсудили кое-какие профессиональные дела. Как певица и органист. Не сверх этого. Мы обсудили эти дела за ужином, и я вернулась домой в необычных для меня сильных чувствах.       Бодлер садится за пульт и что-то тихо говорит ассистентке. Прежде, чем начать, Наталия окидывает взглядом зал и чуть задерживает его на Анне, будто услышала её мысли и распознала в них обвинения.       Это, впрочем, могло Анне почудиться. Что видит Наталия без очков? Сменила ли их перед концертом на контактные линзы? Нот она на сцену не принесла. Она исполнит вокальную партию наизусть. Может быть, для эффекта. Может — от близорукости. Или, скорее всего, потому, что знает обе партии, голоса и органа, достаточно хорошо и не нуждается в тексте.       Она кивает Бодлеру, и тот берёт первый аккорд.       К антракту Анна теряет нить лишней мысли.       Прекрасный дуэт успел стать для неё прекрасным дуэтом без низких, мелких, пошлых ремарок. Вторая половина первого отделения прошла незаметно. Первая — затянулась, потому что Анну беспокоил Бодлер: с ним Наталия может даже создавать музыку Баха и Генделя!       После «Erbarme dich» это стало неважно.       Голос Наталии, поддерживаемый органом, отчего-то вдруг приобрёл нечеловеческое звучание, а образ Наталии показался иллюзорным, чем-то вроде духа, ангела без крыльев или голограммы, — и Анна, слушая, всё человеческое для себя отмела.       В самом деле, нет разницы — спит ли Наталия с Бодлером. Нет разницы, сколько продлится их с Анной роман. Отношения между людьми ничтожны, как ничтожен и сам человек — хрупкое и бессмысленно смертное существо. Музыка великого Баха находится над человеком и над временем, в то время как Анна — всего-навсего в зале филармонии, пусть и это занятно: она здесь давно не была. В антракте, ещё не избавившись от гипнотического эффекта музыки, она идёт прогуляться, но, поскольку вместе с ней прогуляться вышел почти весь зал, быстро возвращается.       — Я не сомневалась, что и ты здесь.       Голос, которого здесь не должно было прозвучать, прозвучал так неожиданно, так близко и так громко, что Анна вздрагивает. Рядом с ней, на месте, которое освободила на время антракта пожилая женщина в белом костюме, вдруг оказалась… Марина?       На ней тоже парадный костюм, — только не белый, а цвета красного вина.       Когда-то этот костюм ей выбрала Анна. Тогда, несколько лет назад, Марина не понимала, что в театр нельзя прийти одетой как заблагорассудится. Она смеялась над «идиотскими правилами» и «бессмысленной вознёй с тряпками», но была готова послушать Анну. От платьев же отказалась, — и Анна выбрала ей этот костюм.       — Откуда ты… Ты-то пришла для чего?..       — Мы пришли, — поправляет Марина. Она действительно пришла не одна: с соседнего места Анне приветливо улыбается Луиза — кудрявая экзальтированная девица, когда-то желавшая, но не сумевшая навязаться к Анне в подруги.       — Ань, что за вопрос? Это филармония, а не место, для похода куда нужны веские причины. Мы пришли слушать музыку.       — Выбрав именно этот концерт. Ну разумеется, я сразу так и подумала!..       — Почему нет? Луиза вот говорит, что Легран — лучшая оперная певица из всех, кого она слышала.       — Не оперная, а академическая, Рина, — вставляет Луиза. — Легран — не оперная певица.       Марина кивает.       — Вообще-то мы пришли потому, что Луиза хотела послушать Бодлера.       — Не знала, что известный органист Теодор Бодлер полностью переключился на ансамбль.       — Это так. Не что переключился, а что я хотела послушать Бодлера. Я не слышала эту певицу раньше и не знала, что у них такой прекрасный дуэт, — говорит Луиза. Её ресницы такие густые и длинные, что в натуральности не вызывают сомнений.       — В любом случае, уже был второй звонок. Где ваши места?       Марина отвечает:       — Здесь.       — Ничего подобного. Здесь сидит женщина в белом костюме. Рядом с ней — кто-то ещё.              — Женщина в белом костюме и её дочь любезно согласились поменяться. Им лучше видно там, где сидели мы; а вот нам там было недостаточно хорошо слышно. Луиза не даст соврать.       Звучит третий звонок. Люди постепенно возвращаются на места. Анна замечает в толпе женщину в белом костюме: она и её дочь и впрямь расположились теперь ближе к сцене.       — Может, Луиза и пришла слушать музыку, но ты не заговаривай мне зубы, — обращается Анна к Марине. — Что тебе нужно?       Марина демонстративно раскрывает программку.       — Георг Фридрих Гендель. Во втором отделении будут арии из опер Георга Фридриха Генделя. Всё, что мне нужно — послушать их. Если я не услышу, как Легран поёт арии Генделя…       — Не выдержишь и покончишь с собой?       — Особенно вот эту, мою любимую: се пиета ди ме нон…       — Рина! — одёргивает её Луиза. — Аня, не обращай внимания. Ей просто скучно. Кроме того, она даже не понимает, как это замечательно, как нам всем повезло — услышать такое исполнение Генделя и Баха.       — Нужно ли ей оставаться на второй акт?       — Безусловно! Это ведь…       — Это был риторический вопрос.       Ответ теряется в аплодисментах. Теперь Бодлер выходит на сцену без Наталии, с одной ассистенткой. У него сольный номер, баховская пассакалия до минор. Марина наклоняется к Анне и шёпотом спрашивает:       — А что, если я пришла из-за тебя?       — Не знаю, Марина. Не вижу смысла.       Это не всё, что Анна может сказать, но и говорить сверх этого она смысла не видит. Сказать: «Только сиди тихо и не мешай слушать» — значит показать Марине реакцию, которой Марина, должно быть, и ждёт. Наталия, будь она рядом, описала бы это как провокацию. Марина добавляет, что в прошлый раз повела себя с Анной грубо, но её стоит понять: на пороге между жизнью и смертью человеку не до любезностей. Она шепчет Анне в ухо, так, чтобы никто вокруг не услышал:       — Ань, я была неправа. Конечно, ты сука, но разве не это мне в тебе всегда нравилось? Я наговорила лишнего из-за стресса; да я толком и не понимала, что говорю.       С каждым словом Анне всё трудней бороться с желанием оттолкнуть её, а лучше — схватить за горло, вцепиться пальцами изо всех сил и задушить… лишь бы молчала.       Лишь бы не мешала слушать музыку. Лишь бы не повторяла всю эту чушь, которую повторяла, кажется, уже миллиард раз.       Прежде Марина не вызывала в ней такой злости. На сей раз — попала в точку. Она замолкает, как только Бодлер начинает играть, но Анна не слышит музыки. Мысли о том, что Марину нужно заткнуть любым способом как можно быстрее, сменились на ожидание: Марина молчит, но в любой момент может заговорить снова. Когда выйдет Наталия, она не станет тихо сидеть и смотреть!.. В сильном напряжении, растущем с каждой минутой, Анна вслушивается не в звуки органа, а в тишину, которая доносится справа, со стороны Марины.       Марина спокойна и даже как будто — внешне — увлечена музыкой. Когда Бодлер заканчивает сольный номер и встаёт, чтобы поклониться, она аплодирует, как и весь зал, не глядя на Анну.       Она молчит, когда появляется Наталия. Она не позволяет себе ни слова, ни лишнего звука. После третьего номера Луиза что-то шёпотом говорит ей — а она только кивает.       Женщина в белом костюме, со своим пакетом в руках и со своим насморком, неудобств создавала больше.       Сказать по правде, до конца концерта Марина вообще не создаёт неудобств! Неудобства, связанные с ней, создаёт себе сама Анна — и так преуспевает, что теперь ей стыдно перед музыкантами, от которых она без повода отвлекалась. Концерт заканчивается двумя номерами на бис. Луиза — не Марина! — вслух сокрушается, что этого мало.       — Что ж… рада была повидаться, — обращается Марина к Анне, когда приходит пора уходить. — Мы пойдём, а то в гардеробе уже, наверное, собралась очередь.       Анна растерянно кивает и, улыбнувшись Луизе, остаётся в зале.