Стёкла

      Лучше бы она из больницы не вышла.       Впервые эта мысль появляется у Анны, когда Марина исчезает, слившись с толпой, на лестнице.       Во второй раз — когда они с Наталией выходят на улицу и Наталия сообщает, что скоро подъедет такси.       С Бодлером Наталия говорит по-немецки. Говорит свободно и очень быстро: Анна даже не разбирает знакомых слов. Бодлер отвечает в той же манере. Они смеются и прощаются на очевидно приятной ноте.       «Лучше бы она всё довела до конца», — мысленно повторяет Анна.       Это неправильная, неэтичная идея. Так диктует ей воспитание. Нельзя думать о том, как было бы хорошо, если бы человек покончил с собой. Мы не вольны выбирать, кому стоит жить, а кому нет, и в норме не вольны об этом задумываться.       — Где вы научились так говорить по-немецки? — интересуется Анна в такси, вместе с Наталией сидя на заднем сиденье.       Та теперь не скрывает усталости, которую держала до сих пор при себе. Поэтому она не села за руль. Знала, что устанет.       Вот истинная причина, по которой певица Наталия Легран редко выходит на сцену: с возрастом уставать от концертов она стала катастрофически. Ей не тяжело спеть, — петь бы она могла, пожалуй, сколько угодно, — но тяжело притворяться нормальной. Держать в голове правила поведения и, к месту и вовремя подбирая, речевые клише. Придавать жизни дежурной улыбке; веса — глупостям, которые говорят другие.       Не выглядеть отстранённой. Не выглядеть как маньячка. Не говорить того, что могли бы обернуть против неё.       — В школе учила немецкий, — говорит Наталия слабо, без интонации. — Потом и в консерватории. Я была отличницей. Мне хорошо давались иностранные языки. Многое, конечно, с тех пор забылось; но я ведь общалась с Теодором, да и не только с ним. Это его родной язык: немецкий в австрийском варианте. Здесь, как и во Франции, он мало с кем может поговорить на родном языке. Думаю, со мной он ценит такую возможность.       — Важно, чтобы ценил?       — Он устраивает меня как музыкант. Почти никто не устраивает меня как музыкант. Пока он мне нужен — я буду говорить с ним на любом языке, на каком он захочет.       «Это не первая попытка самоубийства. Хоть что-нибудь в своей жизни Марина могла бы довести до конца», — появляется в третий раз мысль, которую Анна отмечает как неприемлемую, но по-настоящему не пытается себе запретить.       Остаток пути они проводят молча. Анна не выпускает Марину из головы. Смутное беспокойство из-за того, что могло бы происходить между Наталией и Бодлером, приходит фрагментами и уходит. Марина же остаётся: Анна как будто до сих пор сидит возле неё в филармонии и ждёт, когда она помешает слушать.       Если это не превратилось в невроз, то, по крайней мере, находится близко.       А ведь Марина могла бы не приходить. Недавно она приняла решение никогда и никуда больше не приходить. Не в первый раз: у неё были годы, чтобы подумать.       Пять лет назад Анна вызывала скорую помощь, когда она порезала вены.       Шесть лет назад она взяла у какого-то парня с работы машину и спровоцировала аварию.       Анна тогда жила в страхе, что она опять вытворит нечто такое — и что теперь у неё получится. И она вытворяла; только не доводила до конца. Должно быть, ей не хватало духа. Всякий раз она ждала дополнительной случайности. Судьбы, которая всё решит.       Анна решала, что нельзя этого допустить. Нельзя не вмешаться: она ведь порядочная.       В ней есть внутренняя культура. Без внутренней культуры личность развалится и не останется ничего.       «Может, ей в следующий раз повезёт», — эта очередная мысль, возникшая на почве внутреннего бескультурья, приходит дома, пока Анна переодевается из парадно-выходного платья в обычное (такое «обычное», какое прежде Анна называла бы парадно-выходным).       «Может, мне в следующий раз повезёт и впредь она ничего не испортит».       Такие мысли должны ужаснуть Анну, но должных эмоций у Анны не появляется.       Вместо них в памяти звучат слова Наталии: «А у человеческой жизни, Анечка, что за ценность?»       — Я открыла вино, — говорит Наталия по-настоящему, когда Анна заходит к ней в комнату. — Тебе налить?       — Налейте; да только стоит ли его пить? Вам нельзя.       — Сейчас — можно.       — Вы принимали таблетки?       — Нет. Алкоголь ни с чем не поспорит.       — Кроме вашего давления, а ещё…       — Анечка! Всё в порядке. Я хорошо себя чувствую, только устала. Ничего не случится, если я выпью бокал вина. После такого позора выпить — можно.       Она наливает вина сначала Анне, затем себе.       — После какого позора? — не понимает Анна.       — Что за вопрос? Ты ведь была на концерте. Всё слышала. Позор, настоящий позор!..       — Кто вам это сказал? Вы спели прекрасно. Вам стоя аплодировали, а у Луизы от восторга чуть не случился инфаркт… Всем понравилось, как вы пели!       — Да людям всегда всё нравится. Выйди и покричи расшатанным «оперным» голосом — эта публика будет аплодировать стоя. Но я-то слышу, что делаю!       — Вы не кричали расшатанным «оперным» голосом.       — У меня другие проблемы.       — Это было прекрасно, Наталия. Вы были прекрасны. Вы были настолько прекрасны, что могли бы даже не петь.       Наталия смеётся. Она сидит в кресле, положив ногу на ногу, до сих пор прекрасная по мнению Анны, и в её бокале почти не осталось вина.       — Вот здесь ты права!.. Я выглядела лучше, чем пела. Я не знаю, Анечка, что со мной. Я привыкла выглядеть и петь одинаково.       Анна говорит, что всё-таки её самокритичность чрезмерна, и отгоняет новую мысль: «Вы бы могли не быть к себе так придирчивы, а Марина могла бы не жить, — ведь ни в том, ни в другом нет смысла».       — В этом нет смысла, — зачем-то произносит она вслух.       Из-за вина отгонять лишние мысли и вытеснять их другими стало труднее.       Наталия, которая видит Анну насквозь, понимает правильно.       — Сегодня весь вечер тебя занимает что-то ещё. Расскажешь?       И Анна рассказывает. Вот так сразу, отвечая на первый вопрос: она рассказывает о своих неуместных мыслях и о том, что неуместность волнует её в первую очередь.       Избыточная самокритичность Наталии незаметно развязала Анне язык. Здесь Наталия предстала несовершенной, — пусть Анна ей и не верит; пусть Анна и была на концерте, и в первом отделении внимательно слушала её образцовое бельканто. Кажется, сегодня Наталия потеряла контроль над голосом. Сделала не то, что хотела сделать. У неё в голове арии звучали иначе.       Что-то пошло не так; а ведь Наталия привыкла выглядеть и петь одинаково.       Анна привыкла не нарушать морально-этических границ. Она говорит:       — Я знаю, что так нельзя.       В этом нет смысла, но она говорит это, потому что должна так сказать, будучи культурным, порядочным человеком.       Она говорит это, наполняя третий бокал.       — Мне стыдно, — врёт она.       Наталия внимательно на неё смотрит.       — Правда?       — Нет. Вы уже сами поняли, что нет.       — Ты ведь знаешь: со мной можно быть честной.       — То с вами… Я, Наталия, с собой не могу.       — Можешь. Ты уже призналась себе во всём. Потом ты призналась мне. Но если хочешь, чтобы я озвучила прописную истину, слушай: думать можно о чём угодно. Мысль не материальна. Ты не убьёшь человека, просто желая ему умереть.       — Я не желаю Марине умереть.       — Анечка! Значение имеют дела. Мысли, когда они не ведут к делам, значения не имеют. Я тебя понимаю: о некоторых людях и я думала, что лучше бы им не быть. Что их жизнь бессмысленна. Что они способны лишь на мелкое вредительство.       — Вы так думали об Асторе?       — Может быть.              — А потом вас обвинили в убийстве.       — Без доказательств.       — Отсутствие доказательств означает лишь отсутствие доказательств, Наталия. Вы, может, и правы, если вам есть в чём признаться, что не делаете этого ни при каких обстоятельствах; если же нет — спишите это на алкоголь или на мою глупость. Но я бы не стала вас осуждать. Беда в том, что я бы не стала вас осуждать…       — И это был бы всего лишь процесс в твоей голове. Настоящей бедой процесс в голове становится, когда он имеет патологический характер. К примеру, инсульт — это беда. Галлюцинации в виде голоса, красноречиво убеждающего тебя убить ближнего и спрятать улики, — беда. Твои же нравственные оценки чужих поступков, сами по себе, не принесут никому вреда. Выставляй их как хочешь. Их характер не имеет значения, пока ты оставляешь их при себе или рассказываешь о них мне. Лучше не изводи себя выдуманными правилами: долго без вреда для здоровья не выйдет.       У Анны кончились аргументы.       Возможно, у Анны кончились силы изображать, будто они у неё есть.       — У нас есть ещё вино, Наталия? — спрашивает она, хотя провоцировать к распитию вина человека, которому это не рекомендовал врач, неправильно.       — Возьми на кухне. Я слишком устала, чтобы туда идти. Если бы я не знала, что наутро всё будет болеть, я бы уснула на всю ночь прямо здесь, в этом кресле.       Когда Анна приносит с кухни вино, она говорит, что ей наливать не нужно.       — Мне хватит. У меня уже мысли путаются.       — От полутора бокалов?..       — От всего сразу. Завтра я буду в глубокой депрессии, Анечка. Я это чувствую. Будет тяжёлый день.       Анна ставит вино на стол. Открывать для себя одной она бутылку не станет.