Стёкла

      Чуть позже Наталия делает вывод, что была неправа: поёт и выглядит, как и раньше, она одинаково. Только теперь эта гармония ей не льстит.       Здесь не к чему подбирать объяснения. Не о чем думать, нечего предполагать. Наталии всё известно. Время обернулось против неё.       Нет, за последний десяток лет её голос не изменился так же сильно, как внешность, которую уже не спасти, состояние здоровья или жизненные обстоятельства. Она не стала петь хуже, чем раньше. Напротив — за последние годы её мастерство развилось, и это можно заметить, не будучи мастером.       В последние годы ей стали даваться почти все арии, которые прежде она начинала и бросала из-за нехватки мастерства.       Трагедия не в том, что она стала хуже петь. Трагедия в том, что она стала лучше слышать, — и теперь в своей вокальной технике она замечает все недостатки, и самые мелкие, когда-то незаметные, из них уподобляются для неё катастрофе.       Трагедия в том, что больше никто этого, конечно, не слышит. Этого не слышат ни девочки, Анна и некая Луиза, ни опытный музыкант Теодор Бодлер, ни кто-либо из тех, кто устроил после концерта овации — такие же, какими слушатели реагировали на Наталию во все периоды её развития.       Залы восхищались, когда она не попадала в ноты и слабо пародировала технику бельканто; восхищались, когда наконец до неё что-то начало доходить; и теперь, когда Наталия прыгнула выше своей головы и растеряла почти всех конкуренток, они восхищаются так же. Наталию терзает уверенность, что они бы поразбивали себе ладони, спой она как на вступительном экзамене в консерватории.       Астор в то время уже считал её законченной певицей. Он любил музыку, но мало в ней понимал. То, что Наталия до сих пор не поёт на сцене Мариинского театра, — как и то, что для этого ей нужна некая консерватория, — он находил досадным недоразумением.       Наталия, впрочем, не знала, как мало он понимает в музыке, и верила всему, что он говорил.       В молодости они с Астором были склонны излишне друг другу верить.       Всё началось с того, что Астор поверил, будто ей не шестнадцать, а восемнадцать и её имя — Наташа, и её документы, которые бы могли это подтвердить, сгорели в страшном пожаре.       Это была глупая, не очень правдоподобная история, однако Астор поверил.       Когда начался пожар, в квартире находились все её родственники, отец и мать, пьющие и нищие.       Никто не выжил, кроме неё самой. Она успела вынести скрипку, потому что в силу юности неверно расставляла приоритеты (а ещё хотела придать легенде лёгкий романтический флёр), но не успела вынести документы. С недавних пор она сирота и оттого глубоко страдает, хотя и жизнь у неё была не из лёгких — родители пили, вот случайно и подожгли занавеску. Теперь, чтобы выжить, ей приходится торговать собой, а сил придаёт только музыка, потому как душа стремится к высокому, невзирая на нравственное падение тела.       Таково естественное стремление души.       Она даже расплакалась, пока на ходу сочиняла весь этот бред.       Вряд ли Астора пронял спектакль, но цель была достигнута. Астор предложил помощь. Конечно же, сразу после того, как с цинизмом ею воспользовался: она даже не успела согласиться на половой акт.       «Астор не прикасался ко мне как к женщине», — говорила она впоследствии, если этим интересовались.       Мы были как дочь и отец. Но ведь иногда и отцы насилуют дочерей. Некоторые отцы позволяют себе больше положенного.       Наталия, к примеру, никогда не видела своего — и потому бы не могла утверждать, что он не поступал бы с ней как Астор.       Ещё в детском доме она слышала много историй о неблагополучных семьях. Ей с малолетства известно, что не всегда всё идёт по правилам. О таких, как она, иногда говорят: у этого человека не было детства. Слишком много он знал о жизни в том возрасте, когда по правилам нужно только учиться читать и писать, а ещё играть с другими детьми, примеряя социальные модели на вырост.       «Чушь», — иногда говорила об этом Наталия.       Она не играла с другими детьми не потому, что много знала о жизни. Она просто не понимала, ради чего это всё делается. Дети не могли ей помочь: они были такими же, как она. Или, вернее, они считались такими же. Чтобы выжить, ей нужно было подстраиваться под взрослых, а точнее, под их представления об удачно сложенной сироте, — и поэтому взрослые называли её не по годам умной.       Чушью она может назвать и это. Она не была умной «не по годам». Её интеллект вписывался в её собственную, индивидуальную норму. Ей не давали условий для развития такого индивидуализма, но она плохо поддавалась воспитанию.       Так бывает. Нельзя исключать, что виновата генетика. Наталия никогда не видела своих родителей. Её, почти новорождённую, нашли где-то на улице. Не только отец, но и мать могла быть какой угодно, и произойти могло что угодно, — от взвешенного поступка до несчастного случая.       В юности Наталии нравилось думать, что родители проявили так силу духа. Не каждый сможет отделаться от ребёнка, которого по глупости сотворил. В своих фантазиях Наталия награждала мать и отца независимостью от чувств и общественных правил; способностью перебороть всё что угодно, даже материнский, если он существует у человека, инстинкт.       Наталия хотела, чтобы её родителями были сильные люди. Сверхлюди, свободные от всего человеческого. Свободные от всего вообще.       Когда-то она так видела силу. Ей нужно было оправдать родителей перед собой. Она построила эту смысловую конструкцию, чтобы закрыться от правды: её оставили на улице. Ни у кого нет — и не было — других данных. Никто не проявлял личных качеств. Родители могли умереть. Попасть под автобус. Зарезать друг друга, напившись, в драке. Принять слишком много наркотиков. Кто-то из них мог страдать от шизофрении.       Когда-то она верила в то, чего нет.       Когда-то она верила, что родители теперь живут счастливо, и внушала себе, что счастлива за них и сама.       Когда-то, немногим позже, она верила, что уйдёт от Астора. Получит от него всё, что сможет, — и уйдёт. Он дал ей возможность учиться. Заниматься музыкой. Устроил в Ленинградскую консерваторию; и она верила, что потом, наладив карьеру, уйдёт от Астора и станет жить одна — как одногруппницы, на свободе.       Может быть, она бы даже смогла обратить на себя внимание Элли.       Это была её первая любовь: колоратурное сопрано из хорошей семьи, с приличным набором родственников, готовых во всём поддержать, квартирой в центре и скверным, как бывает от избалованности, характером. Тогда Наталия поняла, что не влюблялась в мужчин не от неспособности влюбиться, а от неспособности влюбиться в мужчину. Маленькая ростом, темноволосая, с тонкими и миловидными, пусть и не вполне правильными чертами лица, с большими и очень выразительными глазами, которые могли казаться то карими, то зелёными, — Элли была очаровательной, если молчала. Часто по выражению её хорошенького личика можно было понять, что она окружена полными идиотами и не может удержать страдание от этого при себе; а иногда можно было понять, что к полным идиотам она приписывает и Наталию.       Наталия не пыталась с ней подружиться. Это стоило слишком многих усилий. Элли не дружила ни с кем — как и сама Наталия. Вдобавок у Наталии была другая цель — более важная, чем романтические чувства.       Первая любовь, или, вернее, первая влюблённость, потому что любви к заносчивой, нарциссичной и наглой девице она не испытывала, случилась с Наталией в молодом, но уже взрослом возрасте, когда она могла верно расставить приоритеты.       Её целью было стать полноценной (а это значило для неё «первой во всём») оперной певицей, а не испытать чувства и не упустить из-за них что-нибудь важное.       Должно быть, Элли имела такую же цель.       После консерватории Наталия о ней не слышала. Должно быть, сейчас она поёт в каком-нибудь театре, в Петербурге или в другом месте, и пользуется со своим колоратурным сопрано успехом; впрочем, в свои годы она уже могла и потерять голос. Должно быть, у неё по-прежнему большая семья и она водит в музыкальную школу внуков.       Наталия представляет это с улыбкой. У Элли, идеальной Элли — идеальная жизнь. Так устроен мир: она родилась в нужном месте и в нужное время. Её не находили на улице. Она не сбежала, выдумав себе новую личность, из детского дома, когда ей было шестнадцать лет. Она не ищет любви у девушек с проблемами, взамен решая часть их проблем, — потому что иначе её не полюбят; это ей ни к чему, ведь с самого начала у неё была прекрасная семья.       Залог жизненного благополучия. Залог психического здоровья.       Образ Элли существует у Наталии в голове так же, как некогда существовал образ её, Наталии, родителей, — один на двоих, потому что ей хотелось видеть в них прекрасную пару. Людей близкого духа. Людей, которые друг друга нашли.       Куда вероятнее, что такая ситуация сложилась у Элли.       Если кто-нибудь из них до сих пор жив. Сама Наталия, например, однажды чуть не умерла от сердечного приступа, а в другой раз выпила предназначенный для Астора яд.       Он не подействовал. Только на время ухудшил здоровье.       Наталии известно, что некоторые её знакомые из консерватории уже умерли.       Даже Астор — уже умер.       Наталия жива, но со временем ей всё больше мешает отсутствие причин жить. В молодости ей было к чему стремиться, — а теперь ей стремиться не к чему. Она может устроить себе карьеру певицы. Может вернуться в оперу или выступать сольно.       Она могла бы давать концерты как пианистка. Могла бы заявить о себе как художница. Как композитор.       Только ничего этого ей не нужно.       Ей вообще ничего не нужно.       И она ни для чего не нужна.