Стёкла

      Чтобы хоть отчасти предупредить контакты с Мариной, Анна вынимает из телефона сим-карту. Она делает это показательно, на глазах у Наталии. Никаких больше звонков; никаких сообщений; даже непрочитанных — никаких! К счастью, у Анны нет страниц в соцсетях, так что достать её можно только в зале филармонии или по телефону. Пока вынимает сим-карту и кладёт на стол, она говорит:       — Вообще-то Марина мне давно не звонила и не писала. Ни разу с тех пор, как выследила меня на концерте; но я всё жду, что она снова будет надоедать, и уделяю ей слишком много внимания. Теперь она не сможет доставать меня таким способом. Ни один из её способов больше не будет работать — потому что я не разрешаю ей себя доставать.       — Правильно. Купим новую. Только не сегодня. Сегодня я устала, и сил никуда ехать у меня нет. Впрочем, ведь тебе никто, кроме Марины, и не звонит, да?       — Вы же знаете.       — Если бы был кто-то ещё — ты бы мне рассказала.       — Думаю, да. Я ведь вам всё рассказываю, — Анна усмехается. — Я вам рассказываю чересчур много.       — Не каждый может себе позволить такую роскошь, как чересчур много кому-то рассказывать… а с сим-картой, в таком случае, можно повременить.       Наталия протягивает руку и двумя пальцами берёт со стола сим-карту. Она старается придавать движениям лёгкость, но движения даются ей нелегко: про усталость она не соврала — и скорее преуменьшила, чем преувеличила.       Это не усталость после тяжёлого дня, не усталость после концерта или работы над сложной картиной. Это усталость, которая не проходит уже несколько дней и, не связанная с видимым поводом, только крепнет. Сегодня Наталия не садилась ни за рояль, ни за мольберт, ни за тетрадь.       Анна показывает: ей и не нужна в телефоне сим-карта. Она не принимает звонков. У неё нет неизвестных Наталии знакомых.       У неё есть только сама Наталия.       — Единственная, чьим звонкам бы я была рада — это вы, — Анна улыбается, хотя настроение Наталии её порядком тревожит.       К её облегчению, на губах Наталии наконец-то появляется ответная улыбка. Слабая, мимолётная, — но всё-таки появляется.       — Я знаю, Анечка. Только зачем мне тебе звонить? Остальные же — лишние. Едва ли нам с тобой понадобится кто-нибудь… посторонний, верно?       Анна подтверждает: верно.       Им двоим посторонние ни к чему. Они могли бы всю жизнь провести вдвоём, в этом большом и роскошном, по сравнению с квартирами, где Анне доводилось бывать, доме, — если бы не конечность чувств, которые в любую минуту могут пойти на убыль. Наступит час, когда Наталии надоест молодая любовница. Или когда молодой любовнице надоест Наталия.       Порой их обеих беспокоят такие мысли.       Измученный вид Наталии, когда она смотрит на Анну, подчёркивает для той нестабильность сущего. Не начало ли общество Анны ей надоедать? О «лишних остальных» она говорит без экспрессии; нет былого чувства во взгляде, в жестах.       Нет, впрочем, и повода думать, что дело здесь в Анне.       В конце концов, Анна — мизерная часть жизни Наталии Легран. Недолгая и незначительная, сколько бы себе важности ни придавала. У Наталии такой период, успокаивает она себя мысленно. Проблемы со здоровьем… да мало ли, с чем у Наталии могут быть проблемы!.. Анна поддержит её в чём сумеет — и тогда, если повезёт, займёт более устойчивую ступень в её биографии.       — Я веду себя глупо и говорю глупости. Знаю. Вытаскиваю карту, хотя нужно бы только всё игнорировать. У меня нет для этого силы духа. Я реагирую на неё, даже когда она ничего мне не пишет, — оправдывается Анна, потому что имеет потребность оправдываться.       Наталия медленно, с отстранённым видом крутит в пальцах сим-карту. Движение отвлекает Анну от дела: этими пальцами можно любоваться без конца.       — Вы достаточно долго и близко знакомы, чтобы вам обеим было не прекратить отношения так быстро и легко, как бы хотелось. Ты не ведёшь себя глупо. Нет, я так не думаю. Есть люди, которых можно только… выключить. Удалить. Удобная вещь — телефон, правда?       С этими словами Наталия, не отрывая взгляда от лица Анны, делает пальцами ещё движение, очень быстрое, и переламывает сим-карту пополам.       — Зачем?! Это же… — восклицает Анна, но на середине фразы себя останавливает: возмущение неуместно и вдобавок беспочвенно.       — Необязательно было ломать, Наталия. Её не получится восстановить. Теперь правда придётся покупать новую.       — Я ведь сказала: куплю. Не волнуйся. Я только что избавила тебя от одной из лишних причин для волнения, — Наталия кладёт пластиковые обломки на стол. — Итак, Марины с нами больше нет.       Анна кивает.       — Никого лишнего.       — Она больше не будет тебя отвлекать: ни действием, ни бездействием.       — Надеюсь.       — Вечером мне понадобится твоё безраздельное внимание, Анечка. Сегодня у меня необычная просьба.       — Я сделаю всё, что вы попросите.       — А я сделаю вид, что ты этого опрометчивого обещания не давала. Ты ещё мало сталкивалась с полётом моей фантазии.       Анне приходится согласиться. Вероятно, она понятия не имеет, каким может оказаться его размах; вероятно, у неё есть причины переживать, кроме причин бояться за своё место в этом доме. Да, Анна не сталкивалась — но ей без меры интересно всё, что касается Наталии, в которую она влюблена и потому сможет выдержать со спокойным лицом всякий полёт фантазии. Она готова немедленно приступить к знакомству!       — Мне есть чего бояться?       — Зачем бояться? Я не могу и никогда не смогу тебя ни к чему принудить. Что бы я ни предложила, чего бы ни захотела — ты можешь мне отказать. Во всех ситуациях, без исключений.       — Конечно. Так что за дело?       — Позже… чуть позже. Вечером узнаешь. Сейчас мне нужно отдохнуть. Я ужасно устала, мне даже здесь сидеть и говорить с тобой тяжело. Если не возражаешь… — Наталия встаёт. — И закажи, пожалуйста, что-нибудь на ужин… на свой вкус: мне всё равно.       Она уходит. Анна остаётся за столом, где лежит её сломанная сим-карта — последний инструмент для связи с прошлой жизнью, который теперь остаётся лишь выбросить. И она заставляет себя это сделать: всё, что касается прошлой жизни, нужно как можно скорее убрать с глаз долой, забыть и не вспоминать, как будто это не имеет и никогда не имело к ней отношения. Затем, вернувшись в гостиную, принимается складывать разбросанные по столу ноты.       Порядка она старается не нарушать, потому что это не просто чужой порядок, а порядок Наталии, но бумаги укладывает ровно, и вот уже стол выглядит аккуратно, однако она продолжает выравнивать. Край к краю, уголок к уголку. Её голову забивают мысли о Наталии, о её состоянии в последние дни и о просьбе, которая будет озвучена вечером.       Анна догадывается, то ли со страхом, как от всего неопределённого, то ли со смутной надеждой, что это коснётся её основной роли. Вероятно, Наталия решила коснуться её самой необычным способом, каким до сих пор не касалась. Разумеется, так и есть! Не произойдёт ничего страшного. Просьба будет приятной.       Ничто не изменится в худшую сторону, пока Наталия испытывает к Анне интерес.       С большим удовольствием Анна исполнит любую просьбу, пока держится её интерес к Наталии.       Почву для опасений она выдумала сама. Наталия неважно себя чувствует в последнее время, но Анна здесь ни при чём. Наталия никогда не скрывала, что у неё слабое здоровье; сколько бы она ни вкладывала в свою физическую форму — оно слабое, и будет таким до конца; кроме того, несколько дней назад она сама предсказала себе «депрессию».       Этот эпизод должен пройти. Правда, Анна отдаёт себе отчёт, что ей всё равно не следует расслабляться.       Отдыхает Наталия до вечера. Анна, которая проводит это время за роялем, всё чаще отвлекается на беспокойство: может ли быть, что Наталии станет по-настоящему дурно? Уснула она — или ей с кровати не встать? Анна переворачивает страницу.       С портрета за её метаниями наблюдает Астор. Будь он жив, Анна назвала бы заслуженным, если бы кто-нибудь столкнул его с лестницы.       Хуже смерти — серьёзная инвалидность. То, что произошло с Кирой из детского дома, — хуже смерти. Анна тогда защищала себя. Теперь Анне хочется защитить Наталию, эту милую сердцу женщину со слабым здоровьем, задним числом, когда она уже, как и Анна, сама себя защитила и не нуждается.       Вечером Наталия заходит в гостиную, где Анна всё ещё разбирает сонату. Она прекрасно держится на ногах и не выглядит так, будто вот-вот упадёт в обморок. На ней отделанный кружевом пеньюар. Волосы, которые несколько часов назад были небрежно собраны в хвост, уложены аккуратными локонами. Болезненность лица скрыта под макияжем.       — Мы куда-то идём? Вы не предупреждали…       — Нет, нет. Разве только в другую комнату.       Спрашивать, ради чего она себя так украсила, Анна не будет. Вопросы здесь неуместны. В другую комнату Наталия приглашает её немедленно, и Анна закрывает рояль.       — Мне тоже следует привести себя в порядок?..       — Ты в порядке, Анечка. Чтобы быть красивой, тебе пока не нужно никаких дополнительных средств. Только волосы… заплети волосы.       — Обычно вы просите распустить.       — А теперь прошу заплести, — речь Наталии стала нетерпеливой. — Это для твоего удобства. Иначе будут мешать.       Анна слушается. Она пытается заплести волосы в аккуратную косу, но аккуратно не получается. Наталия, всегда внимательная к таким деталям, не замечает или не придаёт значения. Волосы не должны помешать, и в этом сейчас их главная функция: не мешать. Наталия ведёт Анну мимо спальни, мимо прочих дверей к той, которую Анна никогда не открывала, потому что она всегда заперта.       — Я думала, тут кладовка или вроде того, — говорит Анна, когда Наталия поворачивает ключ и открывает дверь, приглашая Анну внутрь.       — Нет; кладовка у меня одна. Эта комната… при Асторе это была моя комната для музыкальных занятий. Здесь сделана звукоизоляция. Когда Астор был дома, ему требовался отдых, а не мои музыкальные упражнения.       Наталия включает свет. На кладовку комната и впрямь не походит. В дальнем от входа углу, возле окна, стоит пианино. Рядом — стол, заставленный книгами; с другой стороны — платяной шкаф. На стенах, в отличие от других помещений, не висит ни одной картины.       — Это тоже для упражнений? — Анна показывает на кровать с замысловатым металлическим изголовьем, занимающую добрую четверть комнаты.       Внимание она привлекает сильнее, чем пианино или стол с книгами, и ни постельного белья, ни других спальных принадлежностей на ней нет.       — Для чего же ещё… Красивая, да? В определённом смысле удобная. Что касается моей просьбы…       Наталия подходит к шкафу и принимается что-то искать внутри; затем, после недолгих поисков, достаёт чёрный продолговатый предмет. Анна не сразу определяет, что это.       — Возьми. Для первого раза подойдёт. — Наталия протягивает ей многохвостную кожаную плеть.       — Вы будете меня пороть? Разве вы не хотели сначала получить моё согласие?       Говорить уверенным голосом Анне в момент сделалось трудно. Ещё труднее — взять плеть, вопреки тому, что отделанная кожей рукоять прекрасно ложится в руку.       Отказать она, конечно, не сможет, даже если захочет. Такое право есть у неё на словах.       — Хотела и хочу, но… не сейчас. Не сегодня. Сегодня пороть будешь ты.       — Я? Вас?!       — Очень надеюсь, что ты мне не откажешь.       Наталия старается говорить мягко, но эта фраза прозвучала как «Ты не посмеешь мне отказать».       — Но я… я не знаю, Наталия… Это как-то…       — Как?       — Как я буду… вас пороть? Как я смогу? К тому же я понятия не имею, как это делается! Я никогда не…       — Ты же быстро всему учишься.       — «Всему»? Я быстро учусь петь и играть… Это совершенно другое!       — Я тебя научу.       — А если я вас покалечу?!       — Ты постараешься меня не калечить. Не бойся. Я не предлагаю тебе ничего страшного. Напротив: мне будет приятно. Будет ли приятно тебе — не узнаешь, пока не попробуешь.       — Допустим, но…       — Я бы не просила тебя, если бы не считала, что ты справишься и, кроме того, получишь такое же удовольствие, как и я.       Наталия приводит ещё один аргумент, который выражается поцелуем в губы.       — Бей так сильно, как сможешь. Сделай так, чтобы я начала кричать. Чтобы я попросила перестать. Здесь хорошая звукоизоляция, здесь это можно себе позволить. Не прекращай, пока не выполнишь сорок ударов, и не реагируй ни на какие мои слова, — проговаривает она охрипшим голосом, с неожиданной возбуждённостью. Её глаза под очками блестят, как давно не блестели. Она говорит, что сначала Анне придётся её зафиксировать, иначе в самом деле будет риск покалечить. Травмы ей не нужны. Ей нужна боль. Не особо усердствуя, потому что это не требуется, Наталия выковыривает из Анны желание сделать больно. Всего сорок ударов плетью! Нестрашно, если останутся синяки или рубцы. Ни под одним концертным платьем их будет не видно. Со временем Анна, может быть, научится избегать нежелательных последствий, но пока — ничего страшного.       Анна больше не возражает. Подумать ей Наталия не даёт. Она забирает плеть, чтобы на примере показать, как нужно действовать. За этот инструмент она берётся с таким же знанием дела, как и за музыкальный. Краткий свист — и кожаные хвосты опускаются на жёсткий матрас.       От первого удара Анна дёргается: он получился хлёстким и сильным.       — А у вас в этом, видно, большой опыт, — у Анны вырывается нервный смешок.       — Делай выводы. Я знаю, о чём говорю и чего прошу. Знаю, что такое плеть в неопытной руке.       — Сначала я должна потренироваться… не на вас. Было бы лучше, если бы мы договорились заранее.       Наталия достаёт из шкафа моток верёвок.       — Будет удобно, если ты привяжешь меня к кровати. Подойди сюда: покажу, какие завязывать узлы.       С узлами Анна справляется лучше, чем с плетью, которая теперь ждёт, когда ею воспользуются, на кровати. Когда Наталия говорит, что пора приступать, у неё мелькает остаток разумного, правильного желания отказаться. Ещё не поздно выйти из комнаты, закрыть дверь и предпочесть думать, что за ней вторая кладовка, а не помещение со звукоизоляцией.       Чтобы петь оперные арии. Чтобы кричать, когда бьют.       Наталия снимает пеньюар. Под ним на ней ничего, даже нижнего белья, не надето.       Затея привязать её, Наталию Легран, к кровати и выпороть выглядит тем более дикой, чем делается реальнее. Материал предоставлен: ничего лишнего.       Получится ли у Анны, плети в руках не державшей, выполнить то, чего от неё хотят?       Допустимо ли — чтобы она, Анна, поступала так с Наталией?       Допустимо ли — желать поступить так с Наталией?       Испытывать вместе со страхом сексуальное напряжение — допустимо ли?       — Послушайте, — Анна ещё пытается говорить твёрдо. — Что, если я ударю вас слишком сильно? Или не по тому месту, или вроде того… У меня нет опыта, правда, зато однажды я покалечила человека, довела до серьёзной инвалидности, и попала за это в колонию. Я ведь и вас могу покалечить. Случайно… или неслучайно, если вдруг увлекусь.       — Могу налить тебе вина. Станешь храбрее.       — Нет, это уж точно опасно.       — Верно. Но от половины бокала ничего не…       — Не надо. Я всё сделаю. Как скажете, так и сделаю, Наталия.       Как скажете, так и сделаю.       Наталия садится на кровать. В отличие от Анны, она спокойна. Ничто не впечатляет и не смущает её. Сейчас она ляжет, и Анне придётся постараться, чтобы не пережать ей вены. Анне её запястья кажутся как никогда тонкими и хрупкими; и вся она как никогда кажется тонкой и хрупкой.       Впервые Анна ловит себя на желании одеть её, а не на привычном — раздеть. В этот же момент она резко встаёт с кровати.       Выражение её лица изменилось. Исчезла улыбка.       — Анечка… подожди. Извини меня. Мне нужно… отойти. На десять минут, не более. Я должна… я только что услышала… должна записать ноты, иначе забуду.       Она быстро надевает пеньюар и, не завязав пояс, уходит.