Стёкла

      Через десять минут Наталия не возвращается.       Ожидая, Анна разглядывает книги на столе. Почти все они — о музыке. Теория музыки, история музыки. Труды, посвящённые композиторам-классикам, и труды самих композиторов, старые издания в потрёпанных потемневших обложках. Книги по исполнительству. Книги по истории исполнительства на скрипке и на гобое.       Шагов за дверью не слышно. Сколько же можно ждать? Позже Анна познакомится с этой горой книг поближе, — но сейчас ей нужно решить другую задачу и нельзя от этой задачи, показав себя в таких обстоятельствах с неправильной стороны, отвлечься.       Прежде Наталия не отвлекалась на творчество ни перед близостью с Анной, ни, тем более, во время неё.       И уж тем более не отходила на целых двадцать минут.       Правда ли дело в музыке? Что, если в гостиной ей стало дурно?       Ведь она странно себя вела.       Анна спешит в гостиную. Наталия сидит за столом, спиной ко входу, и что-то пишет под светом настольной лампы.       Или же — так двигаются её руки, если взглянуть быстро и невнимательно: как будто она что-то пишет. Поскольку обращаться по пустякам, когда она работает, к ней нельзя, Анна не сразу решается её окликнуть. Анна решается, когда замечает, что в руке у неё — не карандаш.       — Наталия? Всё нормально?       Стол усыпан мелкими обрывками бумаги. Часть попадала и на пол. Придётся подметать, хотя Анна делала это утром.       Наталия не отвечает.       Она сидит за столом и быстро, нервно рвёт на куски очередной нотный лист.       — Наталия!       Её взгляд устремлён не в ноты — в штору, которой плотно завешено окно. Глаза потемнели. Глядя на неё, можно предположить, что она могла бы заплакать, если бы не некое обстоятельство, которого столь же быстро не угадать.       — Вы меня пугаете. В чём дело? Не получается?       Наталия кивает. Наконец-то она заметила Анну.       — Не получается. Ничего… ничего, моя дорогая, не получается.       — Потому что сейчас и не время это писать, — Анна пододвигает банкетку, стоявшую у рояля, и садится рядом. — Вы ведь настроились совсем на другое. Набросайте, как вы обычно делаете, вкратце. Отдохнёте и завтра продолжите.       — Я уже набросала… только это не то. Всё не то… всё должно быть не так. Я… — Наталия делает паузу. — Я ненавижу этот дом. Не самой сильной ненавистью, на которую я способна, иначе бы уже сравняла его с землёй, — но ненавижу.       — Почему?..       — Потому что теперь он как… памятник. Всему, что в нём было. Каждая комната… За столько лет везде успело что-то произойти.       Наталия перестаёт рвать бумагу. Анна прибегает к запрещённому действию и берёт её за руку, которая оказывается, хотя в гостиной тепло, холодной.       — Та комната удобна. Я не пользовалась ею с тех пор, как Астор умер и позволил мне ею не пользоваться. Тем не менее она… удобна. Там я храню некоторые вещи… те, которые не могу хранить в других местах. Я захожу туда редко и не задерживаюсь. Просто беру, что мне нужно, и ухожу. Но на сей раз подумала: там ведь будет удобно… взять то, что мне нужно.       — И ошиблись?       — Нет, здесь речь о другом. Кровать там и впрямь удобная. Только на этой кровати меня изнасиловали шестьдесят два с половиной раза. Давно, конечно же, вот я и…       Анна сжимает её холодную руку.       — Как это — шестьдесят два с половиной?       — Однажды в процессе мне стало плохо, и получилось не до конца. Меня увезли в больницу. То был сорок седьмой раз.       — И после такого…       — После такого я полежала в больнице, послушала обещания Астора, якобы это не повторится… Не подумай, сам он меня не трогал. То ли ему совсем не нравилось, то ли уже не получалось. Я не знаю. Всё-таки он был намного старше меня. Но ему нравилось… наблюдать. Всё началось с какого-то его партнёра по бизнесу, который меня изнасиловал. Когда я рассказала Астору, выяснилось, что это невероятно важная шишка и Астор сильно заинтересован в хороших отношениях с ним. Сначала он отдавал меня в частное пользование; потом стал приглашать других сюда. Они платили: и за конфиденциальность, и за… остальное. За меня платили, я ведь в молодости была красивой. Прилично платили, хотя всё делалось не ради денег. То есть поначалу, я думаю, ради них; но потом такой… заработок уже вряд ли мог бы заинтересовать Астора.       — Ради чего тогда?       — Моя история заставляет тебя нервничать. Нужно ли её продолжать? Суть ты уловила.       Анна поспешно разжимает пальцы, которыми бессознательно вцепилась в ладонь Наталии, и прячет руку под стол.       — Не думайте о моих нервах. Расскажите целиком.       — Я никому ещё не рассказывала. Даже врачам. Я обещала Астору молчать, а ведь я многим ему обязана.       — Астор вам обещал, что это не повторится, Наталия.       — Да, но я никогда не была важна для него настолько же, насколько он был важен для меня. Видишь ли, здесь история не о справедливости… Ему нравилось наблюдать. Подглядывать. И ещё — распоряжаться мною как пожелает. Сдавать в аренду, если захочется. Он всё это мог. Я полностью зависела от него. Комната со звукоизоляцией отлично подходила для таких развлечений. Если я не кричала, — а мне очень не нравилось кричать: к сексу-то я привыкла, а кричать казалось мне… недостойным, — Астор потом делал мне выговор. Я должна была убедительно сопротивляться. Даже плакать. А потом… Астору приелось, да и я начала стареть. Он объявил мне, что я уже не столь привлекательна, поэтому спрос упал. Это враньё; на самом деле упал его собственный интерес ко мне, который он удовлетворял таким образом. Он заставил меня сделать гименопластику и велел сделать вид, будто ничего не было. Сказал, что теперь я исправлена. Что после операции я должна почувствовать себя лучше. Его раздражали мои депрессии и психозы. Впоследствии мы никогда больше не говорили о том его увлечении. Это была запрещённая тема. Мы делали вид, что ничего не было. Но это неправда: всё было, и я всё помню. Поэтому я не смогла остаться в той комнате и воспользоваться той кроватью. Думала, что смогу — но не смогла. Прости, Анечка. Я повела себя глупо и непоследовательно.       — За что мне вас прощать? Вы не знали, что так отреагируете.       — Я не хотела устраивать драму. Не хотела так позориться перед тобой.       — Из всего, что вы рассказали, позорны только поступки Астора и всех этих людей.       — Это как посмотреть. Я ведь могла уйти. В любой день, в любой момент — могла. Меня держали его деньги. Этот дом... я всегда думала, что лучше удавлюсь, чем перееду в многоквартирный!.. Я не такая жертва, какой могу показаться и какой, отчасти, привыкла себя показывать. Полагаю, я целиком и полностью заслужила положение, в котором сейчас нахожусь; только от этого мне не легче. И этот дом… Анечка, я ненавижу его так же, как ненавижу Астора.       — Астор заслужил. В отношении дома… я вас понимаю.       Наталия улыбается, и с такой улыбкой она бы могла сказать: «Нет, ничего ты не понимаешь». Вместо этого она спасает Анну от нужды подбирать слова: поворачивается к ней, подаётся ближе и целует.       От неожиданности Анна отвечает с задержкой. Наталия неровно дышит и вся как будто еле сдерживает эмоциональный всплеск. Её бьёт дрожь, когда она прижимает к себе Анну, а её руки остались холодными.