Стёкла

      Всю последнюю перед смертью Астора зиму Наталия почти не вставала с кровати.       Эта зима бы стала такой же — если бы не Анна. В лице Анны у неё есть причина вставать по утрам и держаться как приличный, нормальный, здоровый психически и физически человек. Пусть эту причину и нельзя назвать веской, Наталия создала её для себя и каждый день пользуется.       Если бы не Анна… возможно, она бы сделала то, чего столько лет не могла сделать.       Она долго жила одна. Будь она одна и теперь — никто бы не только не помешал, но даже бы её не нашёл, если бы, к примеру, она выпила все таблетки, какие найдёт, включая просроченные и выписанные врачами, но не подошедшие, и заперлась в подвале.       Ключ бы стоило проглотить. Это мера предосторожности: чтобы инстинкт самосохранения не заставил выйти или выползти на улицу, где бы её кто-нибудь спас.       При Анне такого не сделать.       При Анне Наталия не может себя убить. Во всяком случае — она не может убить себя незаметно.       Желая облагородить защитный механизм психики, она решила, что ещё не сошла с ума, чтобы показывать без того травмированной девочке свой труп.       Она и так показала много. Возможно, труп оказался бы симпатичнее историй из её жизни или разочарования, которое может постичь, когда привлекательный поначалу образ раскрывается глубже.       Утром она показала Анне, как стоит учить, опираясь на гармонию, новую для той песню Баха. Теперь из гостиной доносится музыка. Наталия вслушивается с улыбкой: её стараниями голос Анны зазвучал намного, намного лучше. Сама Анна не может этого не замечать.       Если она всерьёз увлечётся музыкой, она поймёт, как повезло ей связаться с Наталией Легран.       Наталия встаёт с кровати, где лежала, слушая, и идёт в гостиную. Первым её там встречает Астор. Она переводит с него, мёртвого и взгляда, в общем-то, недостойного, взгляд на Анну. Та сидит за роялем ровно, в точности как ей велено, и при пении в точности, как ей велено, открывает рот. Стараясь её не отвлечь, Наталия тихо проходит к дивану.              — Ужасно, да? — отвлекается она сама.       — Ты и сама, Анечка, слышишь, что нет. Очень хорошо: ты даже не играешь себе мелодию, а попадаешь почти во все ноты.       — Думаю, вы не очень внимательно слушали, — говорит Анна с улыбкой.       Ей хочется похвалы — хотя она сама слышит, что попадает, не играя себе мелодию, почти во все ноты; поэтому она выбрала слово «ужасно». У неё неплохой музыкальный слух. Неплохой эстетический вкус: она может отличить некрасивое пение от красивого. И всё-таки она вынуждает Наталию себя похвалить.       — Может быть, — отвечает Наталия вместо возражения. — Начни с начала, пожалуйста. Я буду очень внимательно слушать.       Анна возвращается к первым тактам. Теперь, когда она не одна в гостиной и когда её внимательно слушают, она справляется не так хорошо. От присутствия Наталия её голос зазвучал сдавленно, а попадать в ноты ей стало заметно труднее; то и дело она сбивается, нажимает не на те клавиши и задевает свою партию, как будто чтобы проверить, а на самом деле — чтобы поддержать себя.       Когда она заканчивает, Наталия произносит:       — Я могу повторить: очень хорошо.       — Вы и сами, Наталия, слышите, что нет. — Теперь Анна смеётся.       — Ну ладно, ладно!.. Что изменилось, когда я сюда пришла? Пока я не пришла — было лучше.       — При вас я путаюсь и стесняюсь.       — Я ведь и прежде слушала, только из другой комнаты.       — Это не одно и то же!       — В любом случае, нужно учиться одинаково хорошо петь или играть без слушателей и при слушателях. Никто не должен тебя волновать.       — Кто-то другой меня бы не волновал, но вы…       — Конечно, я не хочу, чтобы ты была ко мне равнодушна, — это бы даже разбило мне сердце, — и всё-таки тебе ни на что не следует отвлекаться. Что ты думаешь — если бы я на сцене волновалась и отвлекалась? А я скажу: меня бы не было.       — Это как — вас бы не было?..       — Как певицы, Анечка, не было бы. Споёшь ещё раз?       — Я хотела бы отдохнуть. Позволите?       Анна встаёт из—за рояля и садится рядом с Наталией. Затем распускает волосы, гладкие, блестящие золотом в свете солнца, и, украшенная ими, ловит взглядом её взгляд.       — У меня есть две просьбы, — говорит Анна. — Вам они не понравятся. По крайней мере, вторая.       — Проси всё что хочешь.       Не противясь желанию дотронуться до неё, Наталия проводит ладонью по её бедру, по гладкой и тёплой коже под юбкой. Когда она выслушает обе просьбы, то озвучит свою — и Анна, конечно же, не откажет. Анна здесь потому, что не научилась пока ей отказывать.       — Так что, моя дорогая? — Наталия не убирает руку, но и не позволяет себе иного.       — Во-первых, я хочу попросить разрешения пользоваться… той комнатой. Там пианино, звукоизоляция. Я бы тогда почти вас не беспокоила — и не занимала рояль. Мои упражнения теперь требуют много времени…       — Пианино нужно настроить. Это, разумеется, не проблема. Я настрою. Пользуйся, если хочешь. Только меня туда без особого повода не приглашай. Что дальше?       Вторую просьбу Анна озвучивает с промедлением.       — Портрет Астора. Я прошу вас снять со стены портрет Астора.       — В связи с чем?       — Наталия, вам тяжело на него смотреть. Я вижу, что вам тяжело. У вас меняется взгляд, когда вы на него смотрите. Кроме того, вы здесь проводите много времени, вы постоянно за роялем или за этим столом, и этот портрет… Мне тоже тяжело на него смотреть после всего, что вы рассказали. Я не понимаю, почему вы до сих пор держите его на стене, и…       — Я не могу.       — Но почему?..       — Просто не могу. Думаешь, я не хотела его снять? Думаешь, я не пыталась?       — Не припаян же он, в самом деле!       — Это трудно объяснить. Трудно — да и не нужно. Достаточно того, что я не могу. Но если ты хочешь… ты можешь сделать это сама. Справишься? Рама тяжёлая.       — Вы—то справились с тем, чтобы повесить.       — Я? — Наталия усмехается. — Астор его сам повесил, на предпоследнем году жизни. Увековечить себя захотел. Ходил, любовался.       — Так вы разрешаете?       — Разрешаю. Только не урони. Если тяжёлый — лучше не трогай.       Будто сквозь сон, Наталия наблюдает, как Анна взбирается на стул, чтобы снять со стены портрет Астора. У неё кружится голова. Гудит в ушах. Появляется желание зажмурить глаза и схватиться за голову; за ним, через секунду, — желание вскочить и убежать.       Не смотреть. Не видеть. Анна снимает портрет, не имея о том представления. Она хочет помочь. Ей тоже тяжело видеть Астора: об этом Наталия позаботилась.       — Куда его?       Вместо портрета над роялем образовался ровный, чистый участок обоев.       На голос Наталия реагирует не сразу.       — Наталия?..       — Без разницы. Убери куда-нибудь. Попроворнее.       — Всё хорошо?       Анна держит портрет так, чтобы Наталия видела лишь обратную его сторону.       — Да. Да, всё хорошо. Комната без него выглядит совсем по-другому. Понадобится время, чтобы привыкнуть.       — Привыкайте, Наталия. Вам пора привыкнуть жить без Астора.       Анна уносит портрет. Наталия остаётся сидеть, уставившись на пустое место над роялем.              После того, как закончила портрет Астора, она всю зиму почти не вставала с кровати.