Стёкла

      Отныне над роялем, на месте портрета Астора, пусто.       Недавно пустота образовалась в доме вместо него самого; и теперь невнятные чувства, связанные с образовавшейся пустотой, вновь беспокоят Наталию — когда она заходит в гостиную, когда работает за роялем или за столом. Эти чувства, которые не успели забыться, но утихли со временем, раздирают её в две стороны.       Пустота угнетает, но пустота и одушевляет.       Наталия одинока, но вместе с тем Наталия одна. Это ужасно, ведь всё это время она боялась одиночества. Из страха перед одиночеством она вредила себе и другим. Она не перестала бояться, но прожила целых три года, столкнувшись с одиночеством лицом к лицу, и её здоровье за это время улучшилось.       Теперь от Астора не осталось даже портрета над роялем, над рабочим инструментом Наталии, которым он утвердил масштаб своей личности перед смертью.       — Бездарность, — говорит Наталия, глядя в лицо Астора. — Бездарность в бездарном изображении. Ты — бездарен, совершенно бездарен, но и я уже не была способна на большее. Ты убил во мне эту способность, как всякая бездарность, как ничтожество убивает то, чего не может постичь. Ты меня убил — и теперь ухмыляешься. Всё тебе весело! При жизни так не смеялся; а теперь — весело. Потому что ты труп. Трупом быть спокойно и безопасно. Не то что малолетней бездомной шлюхой, которую ты подбираешь с улицы и получаешь в безраздельное пользование до конца своих дней. Или старой, здесь всё одно… Ты сдох, а я даже не могу говорить, что ты сдох от моей руки, — ведь меня оправдали. Не стали и обвинять. Лучше бы обвинили. Да лучше бы я в тюрьму отправилась: хвасталась бы там на каждом углу!.. Теперь я будто бы должна только смотреть, как ты ухмыляешься, пока и сама не сдохну. Смотреть на этот ужасный рисунок. Но это… необязательно, да? Тебя нет там, где ты был. Всё оказалось легко. Я просто сделала это чужими руками. Теперь тебя вообще нигде нет. Ты не имеешь права голоса. Я забрала его у тебя. Тебе только и осталось, что ухмыляться. Потому что я нарисовала тебя таким.       Астор смотрит на Наталию, и, пока она говорит, его рот как будто растягивается в более широкой ухмылке.       Моргнув, Наталия прогоняет иллюзию.       Разумеется, портрет неподвижен. Он такой, каким был с тех пор, как его написали. Одно из лучших её творений.       В чулане, где, среди недописанного, заброшенного и упрятанного долой с глаз, он смотрится дико — и как будто улыбается ещё веселее. Как будто улыбаются его глаза, вокруг которых как будто углубляются от улыбки морщины. Наталия протирает очки. В чулане душно и пыльно. Она тянет время перед тем, что собирается сделать, а Астор — улыбается.       «Не сможешь», — словно говорит он.       Не сможешь, у тебя рука не поднимется. Ты понятия не имеешь, как жить без меня. До сих пор… не имеешь. Без единственного, кто тебя любил — а значит, давал тебе то, чего ты сильнее всего хотела. Ты хотела, чтобы тебя любили, хотела прежде всего другого, прежде карьеры, которая из-за этого и не складывалась, прежде развития как музыканта или художницы; и я это делал, и мы любили друг друга, пусть любовь и не приносила тебе большой радости: не всё, чего мы хотим, исполняется так, как нам приятно представить.       Ты хотела любви книжной, художественной. В жизни она другая. Ты не знала, как выглядит любовь в жизни, а я тебе показал.       Всё было по-твоему, Наташа. За мой счёт ты всегда получала желаемое. После моей смерти ты привлекаешь моими деньгами девиц, играющих нужные тебе роли, Анну и тех, кто был до неё, чьих имён ты уже и не вспоминаешь, — но когда все они кончатся, когда уйдёт последняя, останусь я.       Снова — я. Думай и говори всё, что угодно.       Ты не покончишь с собой, потому что не хочешь этого. Ты хочешь внимания, Наташа. Ты хочешь, чтобы удовлетворялись твои представления о любви.       Я люблю тебя, Наташа, и ты мне совсем давно как родная.       Анна тебе такого не скажет — а если и скажет, то ты не поверишь в это враньё. У неё была мать. Была семья. Она не подберёт тебя с улицы, окажись ты нищей, бездомной. Это её нужно подбирать. Это она — твоя двадцатипятилетняя версия. Ты пытаешься следовать моим методам, но они требуют интеллекта, а ты в интеллектуальном смысле — ничто; и скоро она поймёт, что к чему. Она не глупа, иначе бы при тебе не задержалась.       Тебе интересны люди, которые умнее тебя. Так было всегда. Ты к ним тянулась, как к свету.       Может быть, Анна уже всё поняла. В глубине души ты знаешь, что она всё поняла. Ты ей не веришь. На это тебе хватает ума. Она нечестна с тобой — а я был с тобой честен.       Пока ты планировала моё убийство, я всегда любил тебя и всегда был с тобой честен. Тебе не нравилось, как я с тобой обращался, но я честно за это платил. Ни в один проект я не вложил столько, сколько в тебя, — и это от одной только любви, потому что прибыли от тебя, с твоей музыкой, не дождёшься.       Посмотри мне в глаза ещё раз и скажи что-нибудь в своё оправдание.       Наталия смотрит в глаза Астора, написанные дурно, но близко к оригиналу, и, не отрывая взгляда, берёт с полки ножницы. Пожалуй, она начнёт с глаз! Сейчас Астор умрёт ещё раз. Сейчас она зарежет его ножницами. После — сожжёт. Раму не выбросит, потому что это красивая антикварная рама; раму она займёт другим холстом.       Позже она напишет что-нибудь специально для этой рамы, для места над роялем в гостиной.       Портрет Астора был частью интерьера, без которой там образовалась пустота. Он притягивал внимание из любой точки гостиной. Её лучший портрет. Её лучшее творение.       Без него доминанта — рояль, за которым Наталия создала ещё больше бездарных, ни к чему не годных вещей, чем в студии. Сегодня в голове у неё весь день крутится новая тема в до-диез миноре, — а может, лучше бы подошёл ми минор, Наталия с этим ещё не определилась.       Не может она определить и судьбу Астора.       Под его смеющимся ликом она поднимает и опускает ножницы; стоит в нерешительности; и опять поднимает, замахивается, прицеливается, — и кладёт ножницы на полку. Астор ухмыляется: ведь я тебя любил, Наташа! Никто никогда не любил тебя, я один тянул на себе эту миссию, — а вместо того, чтобы помнить и благодарить, ты хочешь воткнуть мне в лицо ножницы. Такие идеи посещали тебя и раньше, когда портрета ещё не было.       Неудивительно, что тебя не любил никто, кроме меня: доброго, терпеливого.       Анна не такая, как я, Наташа. Когда-нибудь ты уничтожишь её портреты.       Только один портрет в этом доме не будет уничтожен по воле художницы, которая сотворила его и могла бы делать с ним что угодно. Права — выдуманы. Ножницы лежат на полке. Там их место. Наталия выходит из чулана и захлопывает дверь — с грохотом, не слишком уместным в доме, где есть любопытные гости. Наталия идёт в гостиную, чтобы взглянуть на пустое место, и тут же с вопросом откуда-то прибегает Анна. Что был за шум?       — Ничего особенного. Задумалась и слишком сильно захлопнула дверь, — отвечает Наталия непринуждённо.       А потом замечает, что у Анны накрашены глаза. Анна накрасила глаза, надела парадное, но не театральное платье и заплела волосы.       Хранит непринуждённость тут же стало труднее.       — Ты куда-то собралась?       — Я же предупреждала: уйду к четырём… ну, по поводу новой работы.       — Предупреждала? Разве?..       — Вчера, — Анна усмехается, как Астор на портрете, и обретает с ним лёгкое, но уловимое сходство. — Похоже, вы опять так увлеклись работой, что не обратили внимания. А я говорила: есть вакансия… меня пригласили туда к четырём. Думаю, мне откажут, но…       — Моя дорогая! Пока ты со мной — тебе не нужно ходить на работу.       — Пока я с вами. Да я уверена, что меня не возьмут!..       — Где это? Я тебя отвезу.       — Не надо: я прогуляюсь. Нужно собраться с мыслями. С вами я расслаблюсь и не подготовлю… то, что я буду там врать, как я буду выставлять себя в лучшем свете.       — Со мной можно не только расслабиться, но и проконсультироваться на такой счёт, Анечка.       — Нет, я… пешком. Сегодня погода такая хорошая…       В гостиной от хорошей погоды светло. Приковывает взгляд стена над роялем. Портрета Астора там нет, но Наталия как будто его там видит; и он как будто смеётся над ней с портрета, который висит над роялем.       Если не вслушиваться, можно услышать его смех.       Наталия пытается сказать о погоде, но у неё темнеет в глазах, а ноги подкашиваются. На полке блестят ножницы. Вот бы взять ножницы с полки!..       — Вы чего?! — хватает её, не давая упасть, Анна.       — Голова кружится. Нормально. Сейчас… сейчас пройдёт.       Смех утих. Астор не смеётся, потому что его нет в комнате. Никто не наблюдает с портрета, как Анна дотаскивает Наталию до дивана и помогает лечь.       — Я вызову скорую…       — Нет. Не вызывай. Мне уже лучше.       — Да вы совсем холодная…       — Не нужно никого вызывать. Ты ведь знаешь: я не приветствую… и правда незачем… Анечка, всё в порядке. Это просто… давление, наверное.       — Ничего себе «давление»!..       Беспокойство, которое выражает Анна, вызывает у Наталии улыбку. В голове гудит. Подняться ещё не дают слабость и темнота перед глазами. И почему она решила, что в гостиной на полке лежат ножницы?.. Почему увидела, как они поблёскивают на солнце?..       Наталия закрывает глаза. В самом деле: что с ней?       — Пожалуй, тебе придётся кое в чём мне помочь. Ты не опаздываешь?       Её голос звучит тихо и слабо.       — Опаздываю, не опаздываю… Как я оставлю вас в таком виде?       — Всё будет хорошо. Только сначала…       — Я не пойду.       — Пойдёшь, разумеется! Ты права: если тебе будет спокойнее ходить на работу…       — Я перенесу собеседование. Сейчас же позвоню и перенесу. Может, разрешат перенести на завтра.       И она звонит; и собеседование переносят на завтра.