Стёкла

      На следующий день Наталия ещё сетует на слабость. У неё подкашиваются ноги и кружится голова. Должно быть, дело в резкой перемене погоды — из холодной в тёплую — или в переутомлении.       В последнее время она редко отрывалась от нот, так что переутомление — аргумент достоверный.       Ссылаясь на несерьёзность жалоб, она отказывается от врачей. Такое уже с ней бывало. Нужно подождать и, пожалуй, на время воздержаться от кофе. Работать не больше трёх часов в сутки, по таймеру. Не волноваться из-за того, что опять ничего путного не выходит, а что выходит — то оскорбило бы даже тех слушателей, которые чувства прекрасного лишены.       Сама Наталия чувства прекрасного не лишена. Вот единственное, так она говорит, её достоинство: чувство прекрасного. Её талант. То, что от неё, как и внешняя красота, никогда не зависело; то, за что она не ответственна и чем гордиться, как плодами труда, не может.       Анне с этим не согласиться.       Казалось бы, у Наталии много достоинств; да у неё и вовсе ничего, что было бы трудно назвать достоинством, не найти!       Анна понимает, что влюблена — и что рассказывала о себе Наталия мало. Портрет искажён её, Анны, чувством. Анна убеждает её в том, в чём не уверена. Не врите, Наталия: у вас миллиард достоинств. Вы много волнуетесь по пустякам вроде этого, здесь скрыта причина ваших болезней; а ведь наше знакомство — лучшее, что случилось со мной за последние двенадцать лет.       Анна ворочает это всё в голове, пока разбирает в комнате, которую некогда приняла за кладовку, за пианино пьесу.       Инструмент Наталия настроила сама. Оказалось, эта хрупкая с виду женщина, годящаяся разве что создавать музыку и картины, женщина с тонкими декоративными руками, без труда двигает и разбирает пианино, и над настройкой работает ловко, не затрудняясь.       Теперь оно звучит как положено. У него мягкий, приятный тембр. Теперь Анна пытается сыграть на нём пьесу Наталии, написанную для неопытных исполнителей. Проще некуда, если верить её словам. Гармония — элементарна. Легко запоминающаяся кантилена. Светлый, приятный ми-бемоль мажор. Все знаки подписаны в нотах карандашом: похоже, до Анны эту пьесу изучал некто без представления о бемолях.       Отчего-то ей приходят на ум портреты связанных девушек, — и она сбивается с ритма.       «Не нужно начинать заново. Начинай в том же такте, где сбилась», — звучит у неё в голове голос Наталии. Потом добавляет: «С этой вещью справится и ребёнок».       Анна, которая пока не справляется, не слушается и начинает с начала. Первые такты не звучат даже близко к тому, как звучали под пальцами Наталии, для которой здесь гармония элементарна (в музыкальной школе Анну не учили гармонии!) и особенная тональность. У Анны получается грубо, грязно и криво.       С этой вещью справится и ребёнок!..       «Так ребёнком бы я, наверное, справилась», — ответила Анна.       «Ты просто сделала слишком большой перерыв. Таких пьес я могу хоть по десять штук в день сочинять, специально для тебя, чтобы ты упражнялась», — с улыбкой сказала Наталия.       Это было несколько часов назад.       Рояля из гостиной не слышно. Анна надеется, что Наталия легла отдохнуть. Может быть, верным поступком будет пойти и узнать, проявляя заботу.       Может быть, Наталия сочтёт это лишним. Может быть, избыточное внимание её раздражает.       Она ведь такая вежливая и сдержанная.       Для Анны — завидный пример.       У неё Анне стоит учиться не только музыке, но вместо этого нелепо, неумело, так же, как исполняет на пианино пьесу, она пытается соответствовать — сама не понимая чему. На разучивание пьесы похожа вся её жизнь в доме Наталии — женщины из другого мира.       Если и можно мечтать о том, чтобы сблизиться с ней и понять её по-настоящему, то и времени на это уйдёт по-настоящему много.       Кажется, на самом деле Анна не была близка даже с матерью, — хотя, разумеется, сама полагала иначе. Теперь, иногда, она задумывается о близости с Наталией: не интимной, недостатка в которой нет и которой Наталия порой требует слишком много, но душевной. Как в редких книгах, чьи авторы не склонны путать понятия.       Из книг известно: здесь нужно поработать, прежде чем начнёшь пожинать плоды. Но работать с Наталией Легран книги не учат.       Никто и ничто — даже сама Наталия Легран! — этому не учит.

***

      Тем временем Наталию отвлекает от дела звонок в дверь.       Она тотчас напрягается и откладывает очередную рукопись, которую подвергла бескомпромиссному редактированию. Приходить сюда — некому. Здесь никого не ждут. Сюда запрещают водить гостей. Все, кому положено быть в этих стенах, дома. Анна занимается в звукоизолированной комнате на пианино и, верно, не слышит звонка.       Ходить одной Анне некуда — да и ни к чему. Она больше не гуляет одна по городу. Не ходит на собеседования, не ищет работу. Пока она здесь, ей работать не нужно. Пока занята уроками и бытовыми делами, ей некогда гулять.       Наталия бы сочла уместным лишь её возвращение — только сначала она, конечно, должна была бы уйти; а она занимается на пианино в звукоизолированной комнате. Но в дверь звонят дважды и трижды, и Наталия неохотно идёт открывать.       Не то чтобы ей было любопытно. Не то чтобы ей даже помешал звук. Однако повод у визитёра может быть веским, — а если так, то он не отстанет, пока не проникнет и что-то не выведает… что-то, что никак, ни при каких обстоятельствах не могло бы его касаться!.. У Наталии ничего ни для кого нет.       Наталия ничего не совершила и ни в чём не подозревается.       Её не должны были ни в чем подозревать и в прошлый раз, когда после смерти Вероники приходили следователи и прочие заинтересованные люди.       На крыльце, разумеется, оказывается не следователь. Девица возраста Анны, с накрашенным смазливым лицом, русыми кучерявыми волосами и в элегантном тёмно-зелёном пальто, кажется Наталии смутно знакомой. Соседка? Впрочем, одета для жительницы этого района она бедновато, пусть и вкуса в одежде не лишена. Дешёвая ткань, бижутерия и неухоженность, свойственная женщинам, чьи мужья не выделяют на их внешний вид миллионы.       — Добрый вечер, — приветствует Наталию девица, — Наталия Георгиевна… Могу я увидеть Анну?       Не вопрос, но обращение по имени и отчеству приводит Наталию в замешательство, из-за которого она не сразу находит слова, прежде чем слегка приподнять брови, как бы выражая недоумение, и тихо проговорить:       — Анну?.. Вы, полагаю, ошиблись адресом.       — Едва ли. Мне назвали… нет, это точно ваш адрес, Наталия Георгиевна; мне назвали именно ваш адрес.       — Адрес, конечно, мой. Дом — мой. Я живу в нём одна. Не держу домработниц. Моё имя вы знаете. Уверяю вас, здесь нет и никогда не было никакой Анны.       Вежливо сославшись на занятость и пожелав хорошего вечера, Наталия закрывает дверь изнутри прежде, чем девица успевает договорить: похоже, и правда вышла ошибка. За беспокойство она, разумеется, просит её простить. Наталия запирает дверь — и только проследив в глазок, чтобы девица скрылась из виду, возвращается к партитуре.