Стёкла

      В комнату Наталия возвращается, но к работе вернуться не может. Ноты перепутались у неё в голове. Сказать по правде, нот теперь там и вовсе нет. Рукопись придётся перечитать несколько раз, чтобы снова взять верный курс и потом не жаловаться, что столько времени провела впустую.       Наталия перечитывает и ничего не слышит. Тишина! Воображаемый камерный оркестр молчит. Она садится за рояль и механически, без мысли проигрывает партии, а потом с досадой опускает крышку.       Бесполезно: все мысли теперь — о кудрявой девчонке.       Где Наталия её видела? Видела ли на самом деле? Не такое, если подумать, и примечательное лицо. Смазливое, улыбчивое, большеглазое, с пухлыми накрашенными губами. Ничего в нём особенного; ничего, что бы могло запомниться, если бы Наталия увидела эту девочку в другом месте.       Таких, если пройтись по городу, можно увидеть много.       Возможно, некогда Анечка шла по городу, — когда ещё уходила гулять по городу без контроля, — и увидела эту девчонку в зелёном пальто, и что-то между ними произошло, — нужны ли молодёжи нынешних нравов веские поводы для знакомства? Возможно, девчонка нашла Анечку привлекательной.       Это легко — особенно после того, как Наталия научила её быть красивой. В редакции Наталии эта композиция обрела иной вид. Теперь, когда по внешности Анны можно сделать ошибочный вывод о приличном достатке, любая девчонка-лесбиянка воззрится на неё с интересом; а уж о свободных взглядах Анны Наталии как никому известно.       Анна похожа на саму Наталию в её годы. В её годы Наталия изменяла Астору с ровесницами, оставаясь его благодарной собственностью. Она была влюблена в Элли из консерватории, ту самую Элли, чьё презрение ко всем вокруг по силе и объёму совпадало с вокальными возможностями, — но не для всех развлечений ей требовалась любовь.       Как и ей, Анне любовь нужна не для всех развлечений.       «Хватит, хватит!» — пытается успокоить себя Наталия. Она пробегает взглядом по рукописи, но по-прежнему ничего не слышит.       Хватит, Наташа.       Перестань.       Ты не разобралась; ты придумала. Ты рассудила по себе и по обстоятельствам, обзор на которые для тебя ограничен.       Для выводов нужна информация. Нужно поговорить… а впрочем, скажет ли Анна правду? Наталия ни за что бы не призналась Астору в измене: ни в двадцать пять лет, ни в сорок пять. Она даже не говорила ему, что безобидной односторонней любовью любит Элли из консерватории.       У Анны случай немного иной, — но правду Анна, конечно, не скажет.       Такую правду в её положении выдала бы только полная идиотка. Анна окажется на улице, если Наталия выставит её вон. Без работы, без связей, без денег. Как юная Наталия — которая предпочла терпеть богатого извращенца; которая предпочла воспитать в себе благодарность и любовь.       Анна умнее, чем юная Наталия. У неё есть интернет, и за свою короткую жизнь она успела прочесть больше литературы. Хватает ли ей ума скрывать вторую любовницу? Только ли книги она читает, уткнувшись по вечерам в смартфон? Наталия не видела, чтобы она что-то печатала или говорила с кем-то по телефону, — но рядом Наталия не всегда. Только ли музыкой занимается Анна в звукоизолированной комнате?       Наталия даёт ей много свободы.       Наталия вынуждена, иначе бы она не оставалась здесь.       Наталия вынуждена. Ей не нужны проблемы с законом. Ей не нужны никакие проблемы, — ей нужна Анна.       От страха избавиться от Анны раньше времени и не по своей воле Наталия не может вернуться к музыке. Рукопись сейчас она могла бы разве что разорвать. В ней проснулась тяга к уничтожению. Помутилось в уме. Она еле держится, чтобы не позволить себе решительных действий. Вместо этого она наливает в стакан воды и достаёт упаковку таблеток: обычное успокоительное, рекомендованное для таких ситуаций врачом.       У Наталии дрожат руки, когда она поднимает стакан, чтобы запить таблетку.       Хватит. Хватит. Перестань. Это глупо.       Девчонка может не представлять угрозы. Делу не поможет фантазия. Известно: Наталия боится одиночества, вот и всё. Для того, чтобы не беспокоиться, она потеряла слишком много объектов любви.       Ведь от неё все уходили: кто в неизвестность (отрезав пути для связи), кто в мир иной.       Первыми её предали родители. Последней предаст Анна.       Лекарство действует, и Наталия уже не идёт против порывов. К рукописи она пока не вернётся, но лишь потому, что отвлеклась. Расплываются мысли. Убеждая себя, что нужно оставаться в реальном мире, Наталия идёт к Анне. Поднимается на второй этаж. Сейчас она всё узнает.       Может быть, Анна заказала что-то с курьером через интернет.       Эту версию Наталия отметает сразу: все расходы Анны теперь проходят под её контролем и через её кошелёк.       В комнату, с которой связаны дурные воспоминания, Наталия предпочла бы не заходить, но при Анне не подаёт виду. Та мусолит за пианино одиннадцатый такт ми-бемоль мажорной пьесы. Проигрывает снова и снова, от начала до конца, один такт, чем рушит форму, для композитора нерушимую. Издевательство, натуральное издевательство!       «Немедленно прекрати издеваться!» — воскликнула бы она, если бы не запретила себе следовать порывам.       Порывы пройдут. Злость заменят другие чувства.       Однако держится Наталия плохо. Она пытается спросить о девчонке — и не может. Преграду создаёт страх: страх услышать ответ лживый и подготовленный. Страх понять, что всё кончено и что после этого ей останется только выставить Анну прочь.       Замену Анне она не найдёт, потому что искать не станет. Этот опыт — последний, и в комнату Наталия заходит уверенная, что уже подобралась к концу. Этим вечером Анна издевается над её инструментом, но вскоре будет издеваться над чем-то — или кем-то — другим.       — Анечка! — обращается Наталия к ней, чтобы она перестала играть, и садится на край кровати, с которой связано много тяжёлых воспоминаний.       Анечка отрывает руки от клавиш и поворачивается к ней, изобразив на лице недоумение.       — Извините. Я увлеклась… что-то не так?       — Всё так. Не волнуйся. Послушай, Анечка… я хочу вернуться к той своей просьбе. К тому, что не получилось у нас с тобой в прошлый раз. Что, если нам… снова попробовать? Только не здесь; задерживаться здесь я бы всё-таки не хотела.       — Тогда не будем и говорить здесь. Пойдёмте отсюда. — Анна опускает крышку пианино. — Пойдёмте, пойдёмте! Что с вами? Вам опять нехорошо?       Наталия качает головой и встаёт с кровати. Вместе они выходят из комнаты, и Анна закрывает, чтобы даже ненароком было нельзя туда заглянуть, дверь.       — Мы ведь можем попробовать ещё раз? Сейчас. Я очень этого хочу, Анечка. В некотором роде мне это необходимо…       — Сейчас? — повторяет Анна, вглядываясь в лицо Наталии, и этот её взгляд вызывает у Наталии раздражение.       Взгляд — и вопрос. Она ведь сказала: «Сейчас». Она сказала это меньше минуты назад и прекрасно помнит; и Анна прекрасно всё слышала; у Анны нет проблем ни со слухом, ни с памятью. Анна молода. Это одна из причин, по которым они скоро расстанутся, и Наталия ищет способ перестать о ней думать.       Смысла здесь нет. Анна привязана к месту возле Наталии. Настала пора показать ей, будто и она может привязать Наталию — буквально, к кровати или к чему-то ещё. Наталия предпочла бы, чтобы она сделала это сама, повинуясь своей фантазии, как Астор и его клиенты, которое иногда любили её привязать. Часто от верёвок оставались синяки, при виде которых Наталия думала, что если с ней сделают нечто подобное ещё раз, она возьмётся за нож, и против ножа в её руках уже никто ничего не предпримет.       — Сейчас, — отвечает Наталия мягко.       В этой мягкости она переигрывает.       — Вы что, выпили?       — Нет, мне же нельзя.       — Пить — нельзя, а заниматься такими… физическими упражнениями… можно? Вы ещё не слишком здоровы, Наталия. Сначала вам нужно поправиться. Набраться сил.       — «Физические упражнения» выполнять будешь только ты!       — Нет. Простите. Я не могу согласиться. Я согласна, Наталия, традиционным образом лечь с вами в постель; я согласна, если хотите, доставить вам удовольствие традиционно…       — Ты доставишь мне удовольствие, если выполнишь мою просьбу. Прошу тебя: не бойся мне навредить. Поверь, я знаю, о чём говорю и что делаю. В этом вопросе я опытна. К тому же… да, утром я не очень хорошо себя чувствовала, но всё прошло.       — А если вам станет плохо?       — Ты будешь следить. Наблюдать. Не отказывай мне, Анечка. Мне станет лучше, уверяю тебя. Ты можешь сделать так, чтобы мне стало намного, намного лучше!       — Но…       — Не бойся. Я не просила бы, если бы могла от этого пострадать.       — Почему вы вообще хотите, чтобы я вас порола?!       — А почему нет? Знаешь ли, я соскучилась… по прикосновениям плети. По ожиданию удара…       — Вам лучше бы найти мастера.       — Возможно. Только я не хочу мастера. Я хочу тебя. Прямо сейчас… и чтобы ты не боялась сделать мне больно. Чтобы ты расслабилась… как при пении. Вспомни, как я учила.       — Не знаю…       — Ты можешь мне доверять.       — Я не говорила, что я вам не доверяю…       — Разве? — Наталия делает голос твёрже; и это срабатывает. Анна сдаётся.       Недоверие — не то, что она хотела бы показать. Сомнения в правоте Наталии — не то, что она имеет право показывать.       — Я не умею. Уже говорила: не умею! Вы ведь пострадаете в первую очередь, если я сделаю что-то не так, — говорит Анна.       Наталия улыбается: Анна пока не может ей отказать.       — Моя дорогая, если ты сделаешь что-то не так — пострадаешь ты; и ты будешь помнить об этом каждую секунду. На тебе будет лежать большая ответственность.       — Что?.. Как это я пострадаю?       — Я придумаю для тебя наказание. Это чтобы у тебя было больше причин стараться.       — Какое наказание?..       — Сказала же: придумаю, — замешательство Анны делает улыбку Наталии шире. — Разве есть сейчас разница? Ты будешь стараться и не допустишь проблем. Я тебе доверяю. Тебе следует осознать глубину моего доверия, ведь я собираюсь позволить тебе меня связать, чтобы я не могла двигаться, и даже настаиваю на этом. А теперь пойдём: нужно принести из подвала кое-какое оборудование. Раньше я использовала для таких целей подвал, но у меня, как ты знаешь, развилась клаустрофобия…       Возражений Анна больше не ищет.

***

      Когда Наталия оказывается перед Анной в непривычном и, стоит отметить, неподобающем виде, из головы Анны вылетают все правила. Она уже и не помнит, как держать плеть; как замахиваться и как бить; а ведь Наталия всё подробно ей объяснила! Увы, время объяснений прошло. Теория пройдена, но не закреплена. Пора перейти к практике.       У Анны вспотели ладони. Кажется, вот-вот выскользнет тяжёлая рукоять. Неужели Наталия Легран, женщина из другого мира, в самом деле стоит перед ней связанная, распятая на странной крестообразной конструкции, которую принесла из подвала? Неужели Анна в самом деле согласилась её пороть? Согласилась — невзирая на её слабость, на её болезнь?       Анна медлит, но долго медлить нельзя.       Окна плотно зашторены. Приглушён свет. Гостиная стала пыточной камерой, где от Анны ждут решительных действий.       Если она не рассечёт бледную, мягкую, тонкую на вид и на ощупь кожу Наталии двадцать раз многохвостой плетью, то сразу окажется бесполезной.       Приказов Наталия не даёт. Как назло: ждёт она молча. Инструкции прочитаны (быть аккуратной в гостиной, где столько хрупких вещей, главное — быть аккуратной!), и Анна должна их исполнить. Сама. По памяти. Замахнуться, как показывала Наталия. Сделать первый удар. Не повредить кисть руки, потому что завтра Наталия будет проверять её успехи за фортепиано.       Анна борется с желанием потребовать указаний.       Это неправильно, как неправильно и всё действо. От начала и до конца — неправильно.       Неправильно — зафиксировать верёвками Наталию Легран, а потом увидеть её лёгкую одобрительную улыбку: будто не человека связала, а спела целую музыкальную фразу красивым объёмным голосом.       Неправильно — обрушить, сжав зубы, на неё первый удар.       Анне он кажется неловким и слабым, но Наталия, поморщившись, вздрагивает. Ничего не говорит, не издаёт ни звука, — но вздрагивает; и Анна заставляет себя не опустить плеть.       Второй удар — лучше. Третий — чётче. Четвёртый — звонче. Анна не замечает, как входит в раж.       Наталия шипит от боли, но это ей уже не мешает.       Пять ударов. Семь. Десять. На коже выступили красные полосы. Анна бьёт изо всех сил. Двенадцать! Наталия вцепилась в верёвки так, будто они могут её спасти; видно, как напряглись мышцы её тонких рук, и видно, что теперь она прилагает усилия. Если бы она не молчала, если бы велела перестать, если бы завопила во всё своё меццо-сопрано — смогла бы Анна остановиться? Удары отзываются в Анне новым чувством, приятным ликованием; на восемнадцатом — или на двадцать первом? — она почти забывает про счёт.       Числа вылетают из головы. Чувство — остаётся. Мысль о том, что Наталия находится в её, Анны, власти, лишает ума. Сейчас Анна может с ней поступать как угодно. Может избить до полусмерти — не плетью, так более лёгким способом. Может распороть её кожу лезвием из шкатулки.       Пусть Наталия закричит: это вряд ли кто-то услышит.       Здесь нет никого, кроме неё и Анны.       Как будто в целом мире теперь никого, кроме них двоих, нет.       После двадцати продолжать нельзя. Анна кладёт плеть на стол и в порыве чувств кидается к Наталии. Этого не было ни в правилах, ни в сценарии, но она это делает: прильнув к неспособной двигаться Наталии, целует её шею.       Наталия дёргается, как дёрнулась от первого удара.       Теперь Анна её не бьёт. Анна хватает её со всех сторон, как прежде себе хватать без спроса не позволяла.       — Хватит! — восклицает Наталия, пока Анна совершает ритмичные движения пальцами у неё между ног.              Там горячо и скользко, будто нежелание существует лишь на словах, которых Анна не слушает.       Срывающимся голосом Наталия велит перестать.       Но Анна доводит дело до конца.