Стёкла

      Подходя к храму, Наталия ругает себя за импульсивность.       Она не должна была ехать сюда. Она должна была вернуться домой, а о Лисицыной выяснить как-нибудь в другой раз — или вовсе не выяснять: для чего, в конце концов, это нужно?..       Ответа у неё нет. Есть лишь внезапная одержимость новой идеей.       Элину Лисицыну — Элли! — она не видела около тридцати лет. Всё это время у них не было общих дел… да даже в бытность студентками — не было. Они только учились на одном курсе и по специальности ходили к одному педагогу. Друг с другом говорили редко и, как правило, при встрече соревновались в умении тонко, элегантно унизить.       Такой была Элли: невыносимой. Дружбы ни с кем не водила; смотрела на всех, вопреки низкому росту, из-за которого любила обувь на каблуках, свысока; и втайне одногруппники смеялись над её самовлюблённостью, но отчего-то почти никогда не высказывались в лицо. У Элли в характере, в манере держать себя было что-то, из-за чего её побаивались или просто решали не связываться, — а Наталия, хотя и не побаивалась (не с её жизненным опытом побаиваться наглой девицы из благополучной семьи), имела к ней особенный интерес.       Она звала её Элли, а не Элей или не Линой, как остальные, потому что это сокращение казалось ей более утончённым, благородным, подходящим для этого образа.       Элли в ответ стала звать её на французский манер: Натали. И когда они обращались друг к другу по именам или упоминали друг друга в беседе, то непременно делали это иронически.       После консерватории пути разошлись. Наталия запретила себе интересоваться карьерой Элли и прочей её судьбой. Институтскую влюблённость нужно было оставить в прошлом.       Впоследствии, жалея об этом, Наталия вспоминала: у Элли есть муж и дети. Разумеется, у Элли есть муж и дети! Картину, на которой у Элли есть муж и дети, а со временем появились и внуки, она представляла легко, — а картину, на которой та предпочла женщину, пусть даже не её, Наталию, саму, представить не могла вовсе. Это казалось противоестественным. Невозможным.       Во всяком случае, однажды при ней кто-то вскользь затронул тему гомосексуализма, и Элли сказала, что не желает слышать об этой мерзости из западных капиталистических стран.       «От меня — не услышишь», — подумала Наталия. Не услышишь, — хотя мне как никому хочется с тобой об этом заговорить. Мне было бы позволено, если бы я тебя не любила, ведь мерзость существует в моей натуре, и я не имею в виду гомосексуализм.       Пристрастия в постели — не худшая тайна, какую может держать человек, Элли. Ты не знаешь этого, будучи девушкой из благополучной семьи. Мы смотрим на жизнь с разных сторон. Твоя, пожалуй, мне нравится больше, чем ты сама. Я не завидую тебе оттого, что я не завистлива, хотя поводов ты даёшь немало; но зависть — не худшее, что человек может скрывать.       В своих внутренних монологах Наталия часто воображала, будто обращается к Элли. Эта привычка сохранилась и после консерватории, когда Элли перестала попадаться ей на глаза, и даже потом, когда закончились, поскольку нельзя быть влюблённой в одного человека всю жизнь, чувства. Теперь, подходя к храму, с горькой ухмылкой она задаётся вопросами: неужели, Элли, ты правда здесь? Неужели я — здесь, хотя и дома у меня есть, чем заняться? Я не хочу тебя видеть, потому что тебе лучше остаться элементом из прошлого; я не хочу видеть, что ты постарела и изменилась (а это неизбежно, ты ведь даже старше меня), и не хочу ничего о тебе узнавать.       Однако я здесь, и ты — здесь, твоё имя написано на афише. Я давно его не слышала, вот любопытства и не сдержала.       Я не хочу тебя видеть, Элли, но я бы долго не успокоилась, если бы не пришла.       С этими мыслями Наталия заходит в храм.       Концерт начался двадцать минут назад. Она тихо открывает дверь и тихо идёт вперёд; свободных мест на задних рядах нет, поэтому она тихо останавливается у входа. Виолончелист, учитель Луизы, представительный человек средних лет, в ансамбле с молодым скрипачом играют Вивальди. Элли, одетая в фиолетовое с золотом концертное платье, кидает на Наталию взгляд и тут же возвращается к слежке за партитурой.       Она в самом деле изменилась за тридцать лет. Постарела; изрядно поправилась; перекрасилась в блондинку и стала завивать волосы. И всё-таки Наталия узнаёт её с первой секунды — по взгляду, по когда-то красивому лицу, по хорошей осанке, по невысокому, даже маленькому росту и по извечным туфлям на каблуках. В ней остались её черты, от которых и со временем никуда не деться, и эти черты видны с расстояния нескольких метров, с заднего ряда и дальше, они видны от самого входа в зал. Наталия могла бы сказать, что она сильно себя запустила: уже давно можно было бы сделать подтяжку лица и прочее, к чему прибегала сама Наталия, чтобы удержать тело в форме. Можно было бы лучше ухаживать за волосами. Можно было бы подобрать иной оттенок помады к этому оттенку фиолетового, а ещё можно было бы не надевать с фиолетовым платьем красные туфли; и фигуру могли ей испортить роды, но едва ли она рожала в последние десять лет… Наталия критически оценивает Элли, этот элемент прошлого, принявший уже совсем иной вид, а виолончелист и скрипач играют, и длинное вступление к арии заканчивается, и Элли вступает…       Кажется, что в ней изменилось всё, кроме голоса.       Нет: пела в молодости, будучи студенткой, она значительно хуже. Вокальной техники тогда не было ни у Наталии, ни у неё, — хотя они, мало понимающие в силу возраста, очень гордились тем, что имеют. Другие, кто учился с ними и время от времени был вынужден при них спеть, не имели и этого. Где теперь те другие? В оперных театрах, в видных профессорских чинах… а они с Элли — здесь, и у Элли, прекрасно овладевшей мастерством, за тридцать лет не изменился голос.       Её голос остался звонким и молодым. Если не смотреть на неё, слушая, то легче представить девушку с последнего курса консерватории, чем женщину пенсионных или почти пенсионных лет.       Наталия выглядит моложе, лучше Элли, но голос Наталии так не сохранился.       Поэтому Наталия разглядывает Элли и выводит наружу все недостатки её внешнего образа.       То, что и правда важно, — единственное и правда важное! — осталось при ней. Даже не начало деградировать. За эти годы она лишь освоила технику; лишь взяла своё трёхоктавное колоратурное сопрано, которым гордилась, но которым не умела пользоваться в молодости, под контроль.       Что до таланта, до природных данных — у Наталии они всегда были слабее, чем у неё. И Наталия это знала; и теперь, неосознанно, в глубине души, рассчитывала, что Элли, идеальной Элли возраст принёс не только морщины, болезни да седину. Пожалуй, ей было любопытно увидеть, что Элли так и не научилась петь, невзирая на условия, в которых жила, — на свою большую благополучную семью, на родительскую любовь, на прописку от рождения в центре Петербурга.       «А на сцене она держаться не научилась», — компенсирует Наталия своё неудобное, постыдное недовольство. Кто же стоит перед зрителями с таким выражением на лице? Кто так закатывает глаза, стоит слегка, почти незаметно, разойтись друг с другом скрипачу и виолончелисту? Да и платье на ней еле сошлось, и плечи ни к чему открывать в таком возрасте. Собираясь на концерт, Элли как будто не удосужилась заглянуть в зеркало.       Наталия расстёгивает ворот пальто: стало душно. В маленьком зале мало и воздуха. Она всё ещё стоит здесь, хотя могла бы уйти, и Элли, если узнала её, уже, конечно, это подметила. На первом ряду можно заметить кудри Луизы. Аплодируя после каждого номера, больше всех она обращается к скрипачу. Тот и сам часто кидает на неё взгляд. Вероятно, это и есть её «парень» — молодой, но не студенческих лет скрипач.       У дверей, в любой момент готовая выйти, Наталия задерживается до конца концерта: не из-за Элли с её великолепным бельканто (великолепным бельканто Наталию не удивить!), но из-за Вивальди. В конце музыканты кланяются, и старательнее всех Луиза аплодирует скрипачу, а остальной зал — певице Элине Лисицыной.       Наталии в прошлый раз аплодировали дольше и громче. Её вызывали на бис. Здесь биса нет, — и Наталия уходит первой, главным образом для того, чтобы не встречаться с Луизой; однако на улице, в небольшом отдалении от церкви, она задерживается; теперь она следует новому порыву, который бы стоило подавить чуть заметив. Уже стемнело и вдобавок похолодало, но она не торопится вызвать такси.       Луиза выходит на улицу со скрипачом и виолончелистом. Элли — чуть погодя, одна. Из концертного платья она переоделась в простые джинсы и куртку.       Когда Наталия окликает её по сокращённому имени, — Элли! — поворачивается она резко, в явном замешательстве.       — Натали, — произносит она в ответ, и на её лице появляется лёгкая, отчего-то неуверенная улыбка. — Я тебя сразу узнала, — добавляет она после паузы. — Ты посреди концерта пришла.       — Издалека ехала, вот и опоздала. Забыла, что в городе по вечерам пробки.       — Да… ты живёшь далеко. Всё там же?              Наталия кивает.       — Он словно был там, в зале. Вивальди. Он словно присутствовал там. Я давно не слышала таких исполнений… и чтобы при этом пела не я сама.              Неуверенная улыбка Элли разрешается смехом.       — Скромности ты не утратила. Вот что: я хочу зайти в кафе. Перед концертом мы три часа репетировали, и это было просто ужасно, а потом сразу сюда… ну, ты понимаешь. Почему бы не пойти вместе? Расскажешь мне… про Вивальди.