Стёкла

      Шкатулку с лезвиями Анна теперь хранит в комнате, куда Наталия редко заходит и где не любит задерживаться. Спрятанная под трудами музыковедов и композиторов, она не бросается в глаза, но всё-таки существует, как существует и привычка её доставать, выбирать лезвие и возвращаться к старому хобби.       Доставая шкатулку, Анна как будто возвращается к той своей жизни, которая осталась далеко позади… хотя на самом деле прервалась — Анна не решается употребить слово «кончилась» — недавно.       Совсем недавно за утренней сигаретой она считала трещины на стенах, а затем шла на работу; теперь ей кажется, что это было по меньшей мере несколько лет назад! Ссоры с Мариной, скрипучие форточки, дешёвый алкоголь… Прошлое Анна устойчиво видит прошлым. Иногда она задумывается о том, что то ли это не была её настоящая жизнь, то ли жизнь, к которой она так быстро привыкла теперь, ненастоящая.       Приятно первое. Второе — правдоподобно. Ненастоящее пройдёт, как сон или приступ галлюцинаций.       Анна попала сюда по ошибке. Рано или поздно она вернётся туда, откуда пришла.       Каждый в конце концов вынужден занимать своё место. К примеру, Наталия, чей внешний вид кричит о миллионах на банковском счёте, прекрасно выглядит на своём. Пожалуй, при ней уместна молодая любовница. Вот только Анна, как Анну ни украшай — предмет чужеродный.       Придёт время, и Наталия выберет новую молодую любовницу. Анна останется ни с чем. Она до сих пор не устроилась на работу. Не нашла квартиру, которую ей нечем оплачивать.       Едва речь заходит о работе, которую стоит найти, Наталия делает всё, чтобы она передумала.       Наталия всегда добивается своего.       С Анной это легко, потому что Анна и не хочет найти работу, и отлынивает, потворствуя капризу Наталии, с большим удовольствием.       Может быть, лёгкость для Наталии скоро приведёт к скуке.       Анна открывает шкатулку. Лезвия приветливо блестят в свете торшера, который она принесла из гостиной, чтобы заниматься на пианино по вечерам; Анна извлекает одно, второе… и помещает обратно: использовать их теперь нельзя.       Это рискованно. Наталия, пока увлечённая физической формой Анны, увидит следы. На теле Анны нет места, где бы она не могла их увидеть. Порезы, ожоги, царапины, синяки — она непременно заметит каждую мелочь. Заметит и будет недовольна.       Она скажет: «Это потому, что я за тебя беспокоюсь, Анечка», а Анечка услышит: «Ты поцарапала мою любимую игрушку!»       Конечно, она не разозлится, как если бы Анечка поцарапала её рояль, её машину или её лицо, но вечер будет испорчен.       «Моя дорогая, я переживаю за тебя», — повторит она не терпящим возражений тоном.       «Не беспокой меня», — услышит Её Дорогая.       Ты здесь не для того, чтобы диктовать условия. Ты работаешь здесь, хотя мы, будучи эстетами, называем это иначе. Одно из условий твоей работы — называть это иначе. Мы ведь живём в картинной галерее. В музее живописи и антиквариата. В камерном концертном зале. Мы не говорим «проститутка» или «содержанка»: это некрасивые слова.       Анна закрывает шкатулку. Если ей повезёт, если Наталия не склонна менять увлечения слишком быстро — она ещё долго не позволит себе рисковать.       Пусть и нарушила правило. Пусть и должна подвести итог.       Это всё равно что не поставить точку в конце предложения — изобразить, будто ничего не случилось.       Её последний промах был серьёзней других. Здесь можно говорить о сексуальном насилии. Наталия требовала перестать. Она ничего не могла, кроме как требовать. Пожалуй, здесь также можно говорить о доверии, которое не оправдалось: Наталия хотела, чтобы её выпороли, а не чтобы её выпороли и изнасиловали.       «Я не велела тебе этого делать, и мы так не договаривались, но всё в порядке. Это было уместно. Ты ведь и сама поняла», — сказала Наталия, когда Анна попыталась извиниться перед ней в третий раз.       Она не дала даже извиниться.       Теперь мысли об этом заставляют Анну тянуться к шкатулке, но Анна слишком сильно боится всё потерять.       Потерять Наталию — женщину из другого мира. Потерять мир, в котором ей оформили временную прописку.       На Анне нет ни единого свежего пореза; даже недавно зажившего — нет. Когда придёт время, она, пожалуй, не стерпит потерь и наверстает упущенное с излишком. Она будет осторожна, как и всегда, но случайно, потому что давно этого не делала, не рассчитает сил; она потеряет контроль, как в случае с Наталией и плетью, — и рядом не будет никого, кто бы заметил и обратился к моральной норме.       Не то чтобы Анна планировала самоубийство, но её занимают возможности. О похожем она читала в романе, и это был очень увлекательный роман.       За дверью раздаются шаги. Анна не успевает спрятать шкатулку за книгами, но успевает отодвинуть и прикинуться, будто всё это время читала книгу — что-то о том, как следует понимать сонаты Бетховена.       — Вот ты где! Я чуть не решила, что тебя нет дома, — Наталия проходит в комнату, которая, несмотря ни на что, остаётся её комнатой, и садится на кровать. Дверь она оставила открытой.       «Закройте!» — хочет воскликнуть Анна, но вовремя себя останавливает.       — Я же всегда говорю, что уйду. Я никуда не хожу без вас или без вашего ведома, — отвечает она с улыбкой.       — А я бываю рассеянной. Ты скажешь, а я забуду. Знаешь, когда голова забита другим…       — Вы забываете, что вам следует больше отдыхать, Наталия.       — У меня нет на это времени. Столько недописанного… И мы решили в конце месяца сделать концерт…       — С Бодлером?       Анна закрывает книгу о сонатах Бетховена и кладёт на крышку шкатулки. Теперь этот новый в интерьере предмет бросается в глаза меньше.       — С Элиной Лисицыной. Споём дуэты: сопрано и меццо-сопрано. Тео не может — у него опять гастроли. Будут другие музыканты. Мы пока не определились, кто именно. Да это второстепенный вопрос!.. Для меня, Анечка, вот что важно: я никогда в жизни не пела дуэтом с сопрано, которая в самом деле умеет петь. Можешь себе представить? Ты знаешь, сколько мне лет? И вот я никогда в жизни не пела!..       От воодушевления, с которым Наталия всё это говорит, Анна теряется.       — Что же эта Елена…       — Элина.       — Что же за мастер эта Элина, если вы так радуетесь дуэту с ней?       — Возможно, такой, рядом с каким мой вокал будет звучать невыигрышно. Ты и сама услышишь: завтра она придёт репетировать. Сегодня нужно прибраться в гостиной.       — Как — в гостиной? Она придёт репетировать… сюда?       — А что такого? Место есть, инструмент хороший.       — Но вы никогда никого не приглашаете. Кроме — в порядке исключения — меня. И кроме тех… девушек, которых вы до меня приглашали. Наталия, вы же не терпите здесь посторонних.       «Вы приглашаете только любовниц»: так выразиться было бы удобнее, но Анна не решается говорить как есть.       — Элина не посторонняя, — говорит Наталия. — Я знаю её очень давно. Мы вместе учились в консерватории. Это моя однокурсница.       — И ваша подруга?       — Нет, мы никогда не дружили. Даже не ладили. Мы были из разных миров, — если ты понимаешь, о чём я.       Невольной усмешкой Анна показывает, что понимает.       — Если тогда вы не ладили, то что случилось теперь?       — Время случилось. Жизнь случилась. Прошло столько лет… Какая уже разница, как мы относились друг к другу в консерватории!.. Я была влюблена в неё, очень сильно влюблена; если бы не её убеждение, что гомосексуализм нужно принудительно лечить в психбольнице, я изменила бы Астору с ней не задумавшись; но и это больше не имеет значения. Всё прошло, а мы, так уж нам повезло, ещё живы — и у нас может получиться прекрасный дуэт.       — Значит — ваша первая любовь?..       Наталия кивает.       — А теперь вы к ней…       — Не думай об этом, Анечка. Первая любовь была давно. После неё были другие. Теперь я люблю только тебя. Элина интересна мне как певица, как сопрано, как образец виртуозного бельканто. Интересна так же, как Тео или любой другой хороший музыкант.       — Да я не имела в виду…       — Имела. Я знаю, что имела. И я бы не стала говорить про свои особые отношения с Элиной в консерватории, если бы не опасалась, что это, как часто бывает, откроется в самый неподходящий момент, и если бы не хотела прояснить всё сразу, заранее.       — Ей не нужно к психиатру? Она замужем?       — Скорее всего. Я не спрашивала. Не всё ли равно? Меня куда больше интересовало, где и у кого она научилась так петь. Анечка! Я ведь сказала тебе: не волнуйся! Мне никто не нужен, кроме тебя. И она — не нужна: мне только хочется спеть с ней Баха и Генделя. Без этого я бы легко прожила. Без тебя — нет. Делай выводы. — Наталия встаёт. — Всё-таки неуютно мне здесь. Неприятная комната. Если хочешь — вместе пойдём ко мне. Я на этом даже настаиваю!       Отказаться Анна не может — хотя предпочла бы остаться в комнате. Со шкатулкой.