Стёкла

      Коньяк остался нетронут.       Может быть, Элли взялась за него позже, когда осталась одна. Пить она, впрочем, и не хотела. Она хотела поговорить, не имея даже причины для разговора; она хотела провести вечер не одна. Выдать это желание за что-то иное ей не хватило мастерства.       Она давно ни с кем не проводила вечеров. Большой и благополучной семьи у неё уже нет.       Подходя к дому, Наталия усмехается: вот цена большим и благополучным семьям! Рано или поздно всё обратится в прах. Кто бы кого ни любил, кто бы о ком ни заботился и с кем бы ни играл в семейные узы — для всех путь един, и ни одна Элли Лисицына, сколь бы ни была исключительной, исключением стать не может.       В консерватории Наталия чувствовала, что Элли талантливее, и порой фантазировала, как могла бы её придушить или, на худой конец, изо всех сил влепить ей пощёчину, — но дело не только в таланте.       Труднее было простить Элли за то, что её любили. И за то, что высшей справедливости нет; и за то, что Элли была права, когда саркастически оценивала Наталию; и за то, что Элли не имела склонности к гомосексуализму… и за многое кроме этого.       Наталия не могла и не хотела её прощать.       С тех пор прошло больше тридцати лет. Наверное, Элли, некогда подающая надежды звезда, уже получает пенсию. А того, что когда-то казалось важным, что вызывало чувства, нет: всё это растворилось во времени, как в кислоте или в той дешёвой дряни, которой Элли и Анна обесцвечивают волосы. Понятия «зависть», «прощение» и «влюблённость» теперь вызывают у Наталии смех. Элли могла быть талантливее, но что толку?       Всё обратится в прах. Об этом кричит весь, с ног до головы, образ Элли. Всё обратится — сколько ни закрывай на очевидные вещи глаза, сколько ни обманывай себя болезненными, невротическими ценностями.       Наталия заходит в дом с чувством, будто там, внутри, всё уже буквально обратилось в прах и будто от тьмы нельзя спастись, включив лампу. В доме темно. Анна, должно быть, не дождалась её и легла спать. Это и к лучшему: сегодня она не расположена отвечать на вопросы. Она растерялась бы, если бы Анне вздумалось задать хоть один.       Завтра она скажет: репетиция затянулась. Так бывает. С ансамблем играть тяжело. Особенно с неопытными музыкантами вроде Третьяковой, которые забирают почти всё внимание. Да и в том, что касается скрипки, у Наталии есть вопросы к московской консерватории… Она ударится в эти подробности, и Анна сама перестанет слушать, хотя и будет держать заинтересованный вид.       «Как будто измену опять скрываю», — проносится у неё в голове, когда быстро, но тихо, чтобы не беспокоить Анну, она поднимается в спальню.       Как будто вместо спящей у себя Анны во тьме, поглотившей остатки её биографии, притаился живой Астор, а Наталия, помолодевшая лет на двадцать, вернулась, по неосторожности поздно, от любовницы, и не было никакой репетиции, никакой Элли… и разве не глупо — представить Элли, вечную незабвенную Элли, в таком виде, какой она якобы приняла теперь? Наталия включает свет в спальне и закрывает дверь, и наваждение сразу же исчезает, но его отголоски остаются где-то с краю сознания.       Уснуть не выходит. Наталия долго лежит, то закрыв глаза, то глядя на портрет под новым стеклом, идеально глянцевым, ровным, гладким. Её не оставляет непонятная ей тревога; на неё давит страшная пустота.       Наконец, не выдержав, она выбирается из постели.       Для таких случаев у неё есть таблетки. Можно принять одну — и поток мыслей кончится, а пустота затянется, и вместо всего этого наступит сон. Она достаёт из ящика почти пустую упаковку… и возвращает, и закрывает ящик: нет, не сейчас.       Она ошиблась. Ей не нужно таблеток. От них с утра болит голова. Ей нужна Анна.       Анна, которая пока никуда не делась.       Анна, которая непременно уйдёт — но позже. Теперь избавиться от Наталии ей будет непросто. Она уже думает — нет, она, что хуже для неё, чувствует! — что Наталия принадлежит ей. На этой почве возникла ревность — явление, увы, отрицающее любовь, но говорящее о более крепкой связи.       Удовлетворение от того, что Анна стала истерично проявлять такую бессмысленную эмоцию, она оставит в тайне.       — Наталия? — спрашивает Анна, едва она заходит в тёмную комнату.       Словно в комнату мог войти кто-то ещё.       — Ты не спишь? — Наталия тихо, хотя соблюдать тишину уже ни к чему, закрывает за собой дверь.       — Так вы ведь зашли. Не бесшумно. Только вернулись?       — Нет, нет. Я вернулась давно. Ты, должно быть, не слышала.       В темноте растрёпанные волосы Анны кажутся белыми. Наталия улыбается: это всё ещё её Анна.       Здесь всё по-прежнему. Её Анна пока не обратилась в прах.       — В чём дело, Наталия? Я же спать хочу.       — Как и я. Просто мне стало так тоскливо, Анечка… Если не возражаешь, я лягу с тобой.       Анечка, разумеется, не возражает. Подвинувшись, чтобы Наталия поместилась рядом с ней на полутораспальной кровати, она сама приглашает Наталию лечь. Она привыкла иногда спать вдвоём, поэтому сразу засыпает; Наталия же лежит, как лежала и у себя в спальне, без сна, только теперь — любуясь её спокойным бледным лицом и длинными распущенными волосами.       Нужно было принять снотворное. Даже отправляясь сюда — нужно. Глядя на Анну, Наталия не может заставить себя закрыть глаза. Это значит, что завтра она будет отвратительно себя чувствовать. Днём, конечно, уснуть не выйдет. Она не сосредоточится ни на одном деле. Разозлится на Анну. Разозлится на себя — за то, что с возрастом её мозг стал так по-дурацки работать. Болезнь затянется на несколько дней.       Но вместо того, чтобы вернуться и выпить таблетку, Наталия рассматривает спящую Анну. Сейчас её можно было бы удачно перенести на холст! Так же удачно, как сидящую за столом Элли! Увлёкшись этой идеей, которую, конечно, не воплотит, Наталия прикасается к волосам Анны — легко, чтобы не разбудить, но так, чтобы почувствовать их текстуру.       Гладкость волос, которую Наталия подчёркивала на её портретах светом и тенью, каждый раз давала портретам особую красоту. Она проводит по ним пальцами снова: при взгляде на портрет должно быть легко представить это ощущение. Это всё отлично ей удалось. Анна перед ней выглядит так, будто она создала её собственной кистью.       Впрочем, если принять это за метафору — так и есть. Анна — такой же плод её творческого труда, как пьесы, концерты и песни, как все картины в доме; и так же со временем Анна ей перестанет принадлежать. Она и сама-то временами себе не принадлежит… Сейчас, правда, она прекрасно владеет собой. Она владеет каждым движением пальцев, проводя ими уже не по волосам Анны, но по щеке и по шее. У Анны кожа везде одинаково гладкая, это возрастная особенность.       Ведомая неожиданным вдохновением, Наталия прикасается к ней губами.       — Что… вы чего?.. — бормочет она в полусне.       — Всё хорошо, моя дорогая. Всё хорошо.       Наталия нащупывает под одеялом её грудь.       — Что вы делаете, Наталия?.. Давайте спать…       — Ты ведь уже проснулась.       — Ну конечно, потому что вы…       — Тише, Анечка… тише. — Наталия произносит это тихо, почти шёпотом, но твёрдо, так что получается не просьба и не рекомендация, а приказ.       Она не настроена говорить. Анна нужна ей не как собеседница. Анна нужна ей как Анна — целиком, во всей своей прекрасной физической форме. Под одеялом Наталия даёт ей точно быстро и понять, что к чему.       Только Анна не соглашается.       — Наталия!.. Подождите. Да послушайте же!.. Не надо. Лучше завтра. Завтра я сделаю всё, что вы захотите. Завтра я и сама этого захочу.       «Ты и так сделаешь всё, что я захочу. Повторно», — крутится у Наталии на языке, но она не позволяет себе столь прямого высказывания. Она задирает ночную сорочку Анны. Нетрудно будет сделать, чтобы Анна захотела того же, что и она, сейчас. Речь идёт о примитивных физиологических процессах, на которые она умеет воздействовать.       — Я хочу спать, Наталия, — повторяет Анна и хватает её запястье, отрывая от себя её руку.       — Я понимаю. Ты обязательно выспишься. Только немного — совсем немного — позже.       Хватать за запястье бессмысленно: Наталия сильней. Руки Наталии натренированы многолетней игрой на рояле.       — Ну правда: давайте завтра!.. — ещё пытается Анна отстоять своё, однако быстро сдаётся.       Ей приходится сдаться. У неё нет выбора.       Наталия не даёт ей выбрать — совсем как она не давала Наталии, когда та, связанная, велела ей перестать.