Стёкла

      На концерт Анна не опаздывает, но приходит достаточно поздно, чтобы не найти в зале места.       Имена двух певиц сделали своё дело: людей собралось так много, что почти некуда даже встать, не загородив себе чем или кем-либо обзор на сцену. Стараясь ни до кого ненароком не дотрагиваться, — толпа и каждый отдельный её элемент вызывают у Анны тошноту, — Анна пробирается к колонне, откуда вполне хорошо видна сцена с четырьмя приготовленными для концерта пультами и стулом. Она осматривает зал в поисках знакомых лиц, но музыканты, очевидно, закрылись в ризнице.       «Не думаю, что будет много людей, — сказала утром Наталия. — Сегодня ещё и вторник, и такая погода… Нет, много людей в этот раз точно не будет».       Наталия сказала это, а потом воскликнула, что совсем забыла подобрать туфли.       У неё вылетело из головы, что высокие каблуки неуместны — иначе Элли будет невыгодно казаться возле неё слишком маленькой. И Анну передёрнуло от отвращения.       Анне становится дурно всякий раз, когда Наталия называет Лисицыну не Элиной, а Элли. В её голосе, когда она произносит этот уменьшительно-ласкательный вариант имени, Анне чудится — и чудится ли!.. — неприятная нежность.       «Рядом с вами она ещё кажется старой и жирной», — чуть не ответила Анна.       Язвительность была ни к чему. Наталия поступала правильно как артистка. На сцене не важно, кто к кому как относится. Анне хватило ума, чтобы об этом вспомнить.       Вдобавок Наталия и сама знает, как выглядит её несравненная Элли. Может быть, здесь спрятан истинный смысл их дуэта. Не в музыке, нет, — в том, что рядом с Элиной Наталия кажется моложе.       Эта мысль успокаивает Анну. Пусть бы всё было так! Её, Анны, возраст Наталии не льстит — в отличие от возраста дорогой Элли. Или, вернее, — ведь они однокурсницы, а значит, ровесницы, — от того, как Элина выглядит в их общие годы. Наталия, подтянутая и ухоженная настолько, насколько это возможно, очень выигрышно смотрится рядом с ней.       Что до самой Элины… Элине, конечно, выступать с певицей вроде Наталии — честь. Ради такого можно и поработать на чужой образ. Анна улыбается, придя к этому умозаключению. Между ними нет ничего, кроме выгодного сотрудничества, — как Наталия и говорит.       Между ними ничего нет и не может, и не могло быть, потому что Элина не терпит гомосексуализма, а Наталия вчера так хотела близости с Анной, что не приняла возражений.       С Анной — не с Элиной! Её чувства к Элине остались в консерватории больше тридцати лет назад. Как бы они ни смеялись вместе, спит Наталия с Анной, целует — Анну, при себе, ближе кого угодно иного, держит — Анну.       У Элины ничего и не вышло бы, даже если бы она хотела Наталию.       Ничего.       Наталия принадлежит Анне. Анна принадлежит Наталии. Для заблуждений прошлого места между ними не хватит.       Выходят музыканты. Луиза с виолончелью садится на стул. Молодой скрипач обращает широкую белозубую улыбку к зрителям, а потом к ней, от чего и она будто начинает светиться; под аплодисменты выходит Наталия — на первый номер одна. На ней голубое концертное платье в пол, которое она забраковала как слишком подчёркивающее бледность кожи в прошлый раз, и туфли без каблуков. Без очков её лицо кажется Анне неправильным: таким, каким может выглядеть разве что дома, в спальне или ванной комнате, но не в церкви перед толпой людей.       Она начинает концерт неизвестной Анне арией. Бах? Гендель? Увы, Анне не досталось программки. Её лёгкий, одновременно низкий и звонкий голос сплетается со струнными во всё более замысловатые барочные формы.       Ария оказывается длинная, многочастная — и всё это время, слушая, Анна не может отвести от Наталии, немыслимо прекрасной в каждом звуке и жесте, взгляд. Когда затухает последний аккорд, зал взрывается аплодисментами, а Анна, заворожённая красотой, поаплодировать забывает. Наталия улыбается залу очаровательной улыбкой, которой мастерски умеет расположить к себе.       У Анны на лице застывает ответная улыбка — словно Наталия обратилась с этим мимическим жестом к ней.       Из ризницы выходит Элина, одетая почти в тон Наталии, в голубое с золотым платье; и, должно быть, под подолом у неё кошмарно высокие каблуки, потому что рядом с Наталией она теперь не кажется низкой. Ради дуэта она закрасила седину золотым блондом, и цвет её красиво завитых волос совпадает с золотыми вставками на платье, с серьгами и браслетом на правой руке. Прямая осанка и властный взгляд, которым она не удостаивает слушателей, но сразу окидывает музыкантов, делают её величественной и… почти не уступающей Наталии — если не в красоте, то в эффектности образа.       «Хороша…» — не без досады признаёт Анна.       Хороша. Достаточно, чтобы в голове опять завозилась ревность.       Она всё ещё выглядит старше Наталии, её волосы, пусть и свежеподкрашенные, всё ещё не такие ухоженные и не такие густые, и ей всё ещё не помешало бы сесть на диету, — но сейчас, здесь, на этой сцене, они прекрасно смотрятся вместе. Они неуловимо похожи друг на друга — то ли взглядом, то ли чем-то ещё; они выбрали себе платья одного цвета. У Наталии на шее изящное золотое колье.       Начав петь, — сложный, в быстром темпе дуэт, — они обнаруживают себя будто единым целым, настолько подходят друг другу их голоса, сопрано и меццо-сопрано; настолько хорошо им удалось спеться.       «Здесь дело лишь в том, что они, особенно Наталия, профессионалы», — пытается Анна внять здравому смыслу… однако не получается. Голоса певиц сходятся в унисон, на несколько тактов потерявшись друг к друге. Окончательно став единым целым.       Когда они наконец замолкают, а музыканты ещё продолжают играть — Наталия бросает на Элину короткий взгляд.       И от этого взгляда в Анне что-то обрывается.       Он будто повторяет тот, вероятнее всего, неосознанно нежный тон, которым Наталия произносит «Элли». Он длится две или три секунды, но передаёт за эти секунды столько информации, что у Анны появляется нестерпимое желание… то ли выбежать на сцену и сорвать концерт, то ли уйти: из церкви, из дома… Тем временем начинается следующий номер, сопрановая генделевская «Pax in terra», медленная и, по словам Наталии, ужасно трудная в исполнении.       Наталия остаётся в зале, хотя партии для неё на этот раз нет; она отходит и у стены, в отдалении, садится на стул — будто немыслимого изящества кукла в голубом платье.       Сомнений нет: застыв без движения, она слушает не Генделя, а Элину.       Весь зал слушает Элину, заворожённый ею, — и всех, кроме музыкантов, словно бы выключили.       Словно бы живой в зале осталась одна Анна.       Это тянется бесконечно. Анна не слышит музыки. Теперь, раз уж всё кругом умерло, для неё существует только Наталия, которая уставилась на Элли тем же самым взглядом…       В оглушающей сплетением скрипки, виолончели и голоса тишине в голове Анны формируется, а затем отчётливо проступает мысль:       Элину Лисицыну нужно убрать.