Стёкла

      Шкатулки под книгами нет.       Будто большой и кривой саморез, это открытие ввинчивается в мозг Анны. Вместо шкатулки, прежде заставленной со всех сторон книгами — ещё одна стопка книг, которых раньше здесь не было, книг на французском языке… Наталия сюда не заходит, но вот они, книги на французском языке вместо шкатулки; и от этого с краткой задержкой Анну прошибает холод.       Конечно, было бы глупо думать, что Наталия разрешит Анне пользоваться комнатой и затем ни разу её не обыщет. Анна, воспитанная детским домом, колонией для малолетних преступников и обществом Марины, этого не ждала.       Но не ждала она и пропажи шкатулки. Не ждала, что Наталии взбредёт в голову задерживаться в комнате, где ей тяжело находиться, и перекладывать эти старые пыльные книги, к которым она, должно быть, не прикасалась несколько лет.       Оснований, в сущности, не было. Анна отдаёт себе отчёт: ей просто не хотелось этого ждать. Отвернувшись ради фантазии от реальности, по своей же вине она оказалась там, где теперь стоит, разглядывая новую стопку французских книг на месте шкатулки. Показательный это жест — или забота о том, чтобы Анна не портила любимую вещь Наталии? Связан ли показательный жест с Элиной? С портретом в спальне, который стал действовать на Анну хуже портрета Астора Леграна? С «Девой Марией»?       Что это? Месть? Мелкая пакость за мелкую пакость? Око за око? Набор лезвий за лисицынскую физию? Душевное здравие Анны за девицу, которой лет тридцать как нет? Ведь её нет — Лисицыной, которую так сильно любила Наталия! Она осталась глубоко в прошлом! Она мертва! Эта певица-студентка, похожая на Деву Марию с барочных картин, — мертва!       Её имя заняла пожилая женщина со следами былой красоты, с которой Наталия познакомилась даже не месяц назад.       Вторая Элина Лисицына. Другая. Новая.       Первая — осталась там, где осталась. Здесь идёт речь о призраке первой Элины Лисицыной.       Портрет этого призрака Наталия до сих пор держит в спальне. Убедить Анну, что там изображена не Лисицына, она не сможет. Она попыталась всё вывернуть так, будто Анна слепа или безумна, — но Анна не безумна и не слепа. Через линзы очков Анна видит прекрасно. Лисицына — не из тех, кого трудно узнать. У неё особенное лицо с особенным выражением.       Нельзя, глядя на портрет в спальне, её не узнать.       Это её тонкие черты лица; её большие глаза и её маленький нос, из-за которого они кажутся ещё больше; её бледная кожа; её тёмные от природы, что и сейчас видно по оттенку седых корней, волосы.       Анна — не сумасшедшая, хотя ей и диагностировали расстройство личности. Наталия — не сумасшедшая, хотя и пьёт свои незнакомые Анне таблетки.       Им обеим известно, чей свежезастеклённый портрет висит в спальне.       Им обеим известно, почему он там висит.       Портрет давно мёртвой Лисицыной. Воспоминание о том, чего уже нет. Деталь из       прошлого, с которой Наталия не может расстаться.       Анна кладёт книги на место, как они и лежали — и как лежали до того, как Наталия заменила шкатулку ещё одной стопкой книг. Теперь стол, заставленный книгами, выглядит так, будто ничего не случилось. Вся комната выглядит так. Весь дом… Придя наконец в себя, чуть ли не бегом Анна спускается в гостиную, движимая единым порывом: вернуть шкатулку. Или хотя бы получить объяснение.       О том, что на самом деле объяснять нечего, она предпочитает не думать. Ещё есть надежда, что за пропажей шкатулки ничего не стоит. Наталия могла унести её просто так. Принять за свою… забыть, что у неё такой никогда не было. А может — была? Такая или похожая; и вот Наталия наткнулась на неё, на такую или похожую, когда искала, куда деть стопку французских книг. Наткнулась и забрала, и об Анне попросту не подумала, ведь почти все вещи Анны — к которым она, разумеется, ни разу не прикасалась! — лежат в спальне Анны… И ведь в доме столько вещей… Куда ни глянь — вещи, вещи!.. Обо всём здесь не вспомнишь — тем более, Наталию в её возрасте вполне может подводить память… К гостиной Анна подходит с уверенностью, что уже видела в одной из комнат похожую шкатулку, деревянную и резную, — вот только забыла, где.       Наталию она застаёт на рабочем месте, возле окна за столом. Отчего-то Наталия, хотя, по мнению Анны, в доме полно более удобных мест, работает над музыкальными сочинениями только там; и вот вновь она увлечённо пишет, склонившись над нотной тетрадью, в очках для чтения и… в ночной сорочке.       Она будто не замечает, что в комнате холодно. Виной тому распахнутое окно. Зимний ветер колышет шторы, проникая в дом и лишь благодаря шторам не занося в дом снежинок. Наталия сидит у самого этого окна, одетая в сорочку, под которой — это заметно — ничего нет. Волосы растрёпаны: сегодня она не причёсывалась.       — Наталия! Вы решили простудиться?! — восклицает Анна, забыв о шкатулке.       — А?       Наталия поднимает рассеянный взгляд, но тут же возвращается к нотам. Анна подходит и быстро закрывает окно.       — С ума сошли, сидите раздетая!       — Так ведь тепло, Анечка, — бормочет Наталия, не отрываясь от тетради.       — Тепло? Да здесь невозможно находиться! Вот простудитесь, и у вас опять всё будет болеть, и опять будете лежать, и никакой вам музыки…       — Если бы я могла замёрзнуть, я бы это почувствовала. Было душно, — и я это почувствовала, — вот я и открыла окно, но, уверяю тебя, простудиться у меня нет никаких шансов.       — Что же мне, по-вашему, — кажется, что холодно?!       Наталия пожимает плечами.       — Может, и кажется. У тебя нет температуры?       — На улице минус десять, Наталия! Сходите, посмотрите на градусник! Это не моя фантазия, это факт!       — Лучше ты подойди сюда, моя дорогая. Покажу тебе… у меня здесь что-то прекрасное… Ещё, правда, над этой вещью нужно много работать… вот тут допишу — и сыграю тебе то, что есть. Ты обязательно должна это услышать.       — Я очень хочу услышать, только вам бы одеться.       — Нет-нет, всё нормально. Говорю же: не замёрзла.       — Такого не может быть. Сейчас принесу вам что-нибудь тёплое, а потом буду рада послушать.       — Не надо. Лучше открой рояль.       Но Анна возражений не принимает. Что бы ни творилось у Наталии в голове — замерзать ей опасно; поэтому Анна спешит в её комнату и там, под взглядом Лисицыной, которой больше нет, хватает первую попавшуюся на глаза тёплую вещь — кроваво-красный кардиган со спинки стула.       «Она такая уже три дня. Все три дня, которые прошли после нашего с ней концерта», — словно бы говорит ей призрак Лисицыной. У него хорошо поставленный низкий голос пенсионерки. Анна ведь не слышала, как разговаривала Лисицына тридцать лет назад.       «Она забрала твои лезвия, потому что одним из них ты хотела меня прирезать».       «Она знает, Аня. Она всё знает. И то, что я тоже её люблю, она знает! Как ты ещё не поняла, Аня, что её нельзя обмануть?»       Лисицына, впрочем, к ней обращалась на «вы». Игру разума стоит подкорректировать. С полминуты Анна буравит взглядом портрет, который могла бы уничтожить десятком способов. Особенно приятно было бы его разорвать, разрезать на мелкие куски… или сжечь. Но затем, с волевым усилием, она отрывает от него взгляд и выходит из спальни.       Её ждёт Наталия. Наталия, которая всегда всё знает…       — Ну что ты, в самом деле!.. — деланно возмущается Наталия, когда Анна сама накидывает на её плечи кардиган; однако на лице у неё появляется улыбка.       Ей приятна забота — поэтому Анна о ней и заботится.       — Я понимаю, что вы очень увлечены своим произведением, Наталия, но в таком состоянии вы начинаете себе вредить…       — Не преувеличивай. Мне себе вредить ни к чему. Нужно быть в форме: мы скоро начнём готовиться ещё к одному концерту.       — «Мы»?       — Я и Элина. Пока не знаю насчёт остальных. И если я допишу это, — Наталия показывает на тетрадь, — мы включим это в программу. Это концертный вокализ для колоратурного сопрано.       — Иначе говоря — для Элины.       — Разумеется. В первую очередь. Конечно, я могла бы дать его и другой певице, — но, боюсь, только у Элины есть определённая вероятность с ним справиться. Тут я позволила себе пожертвовать технической доступностью ради красоты.       — Почему бы вам не включить его в свой репертуар?       — Анечка! Слушай, пожалуйста, что я тебе говорю. Для этого вокализа мне нужно колоратурное сопрано. У меня не колоратурное сопрано. К тому же… в моём распоряжении такая певица!.. Разве могу я этим не пользоваться?       Анна садится на диван. Её потряхивает от холода.       Впрочем, от холода ли?       — Разве Элина — в вашем распоряжении? — Анна заставляет себя усмехнуться. — По-моему, это она всё командовала, когда вы репетировали здесь.       — Ну и что, если командовала? Это Элина. Элина всегда командует. Она и в молодости такая была.       — Спойте мне, Наталия. Спойте свой вокализ. Мне очень интересно его услышать.       Просить дважды не нужно. Наталия садится за инструмент. И, едва она заносит руки над клавишами, отчего-то Анне становится ясно, что разговора о шкатулке не будет. Ни сейчас, — после того, как Наталия покажет ей своё новое творение, — ни когда-либо позже.