Стёкла

      — Твоя музыка для тебя важнее, чем я.       Вероника произносила это с упрёком. С обидой. С другими чувствами, за анализ которых Наталия не бралась. Ей только хотелось, чтобы Вероника перестала — раз и навсегда; чтобы Вероника забыла эту почерпнутую невесть где глупость.       — А ещё твоя живопись, — говорила она, художница по образованию.       Наталия смотрела на неё и внимательно слушала.       Поначалу не верилось, что Вероника в самом деле открывает рот и произносит такие слова.       В её голосе, которым она так и не смогла попасть ни в одну ноту, сквозила истерика. Глаза блестели. Она обвиняла Наталию во лжи: Наталия, мол, никогда её не любила. Если бы любила — имела бы другие приоритеты. Уж Веронике известно! Для Вероники любовь — прежде всего.       И Наталия для Вероники — прежде всего.       — Вот только ты, мне кажется, ничего не чувствуешь. Не умеешь. Все твои «чувства», о которых ты говоришь, — это не более чем изображение чувств. Ещё одна твоя пьеса.       Так Вероника сказала… в последний день? В точности цепь событий Наталия не помнит. Воспоминания остались рваные и разрозненные, перепутанные и будто бы искажённые.       Тем более, что Вероника часто вспоминала о чувствах. Они захватывали её с головой. Это была творческая, тонкого душевного склада натура.       Имела она и другое не всегда удобное качество: молодость.       — Твоя музыка для тебя важнее, чем я, — сказала Вероника в последний день и в последний раз, а Наталия наконец-то — впервые — ответила:       — Да.       Важнее.       Собственно, Наталия не понимала, о чём здесь и говорить. Как и не понимала, отчего Веронике вдруг пришло в голову, что можно стать для неё важнее музыки; отчего Вероника, девочка в общем неглупая, сравняла такие несравнимые по важности вещи.       Любила ли она Веронику? Любила. Она не кривила душой, когда признавалась Веронике в любви. Её визиты к могиле Вероники на Смоленском кладбище походили на романтические свидания.       «Нет, правда — походили», — мысленно утверждает Наталия и кивает, будто у неё есть собеседник.       Наверху Анна разучивает новую пьесу. Из звукоизолированной комнаты слышна музыка. Негромко, — звукоизоляция всё же работает, но слышна. Анна с удовольствием использует право играть поздним вечером, когда в многоквартирном доме играть нельзя, а в частном, ещё и со звукоизолированной комнатой, — можно. Это для неё необычно. Она чувствует себя так, будто нарушает закон.       Ей нравится чувствовать себя так, будто она нарушает закон.       Нравится нарушать. А потом — чувствовать. Наталия поняла это быстро. Затем выяснилось, что перед законом Анечка нечиста.       Здесь нечему удивляться. Теперь, конечно же, она позволяет себе разве что мелкие преступления — вроде сексуального насилия или игры на пианино после десяти вечера.       Вероника была другой. Хотя кое-что, и не только в внешности, их объединяло: желание, чтобы Наталия всецело принадлежала им.       Вероника, привыкшая рассуждать о чувствах, мусолить их с разных сторон и придавать им неимоверную важность, говорила об этом прямо. Анна, очевидно, и сама пока не всё про себя поняла, — но показывает действом, жестом. Наталия будто бы должна отдать им своё внимание без остатка. Не иметь ни к кому и ни к чему, кроме них, чувств.       Анна разучивает её, Наталии, пьесу — простую, не написанную специально для учеников, но им вполне подходящую. Анне нравится, что за процессом следит сам композитор; а ещё — что Наталия не позволит ей сыграть плохо. В самом деле, её уже можно хвалить! Может быть, окажись она рядом — всё бы звучало иначе, но из гостиной Наталия слышит пьесу, которую написала, почти без отступлений и вольностей.       Здесь есть, чему удивиться. Отчего-то Анна, имея за плечами незаконченную музыкальную школу, чувствует музыку Наталии лучше, чем все пианисты, которые пытались её исполнять, вместе взятые, — а это были настоящие, прекрасно подготовленные мастера.       Техники Анне недостаёт. Трудные места выходят неловко. Но неким образом, непонятным, разумеется, даже ей, она улавливает самую суть музыки. Улавливает то, чего Наталия не объясняла. Улавливает то, что Наталия не сумела бы объяснить — просто потому, что не научена объяснять; потому, что преподавать не умеет. Ей достаточно один раз услышать пьесу в исполнении автора. Потом она будет долго возиться с нотами, не умея играть с листа, и спрашивать, как прочитать то или иное место, — а потом, разобравшись с текстом и привыкнув к нему, показывает, как тонко всё ухватила и на сей раз.       Наталия за это её не хвалит. Иначе бы, чего доброго, возгордилась. Решила бы, что уже научилась играть. Что врождённый талант может заменить годы практики.       Иногда к Наталии приходит мысль, что стоит найти для Анны настоящего педагога, но каждый раз Наталия откладывает её на потом.       Не время. Пока — не время. Сделав это, Наталия поступит правильно, однако потеряет контроль. Истинный педагог учит не только музыке. На Анну он может повлиять самым дурным образом, — а она, разумеется, будет увлечённо внимать каждому его слову.       На Веронику, кажется, повлияла подруга. Сначала друзей, кроме, как она говорила, Наталии, у неё не было. Затем возникла: то ли Ольга, то ли Мария… по документам то ли психолог, то ли психотерапевт. И вот эта Ольга-Мария рассказала Веронике, что Наталия больна и что отношения с Наталией ведут не туда, куда хотят приходить разумные девочки.       Вероника истолковала и без того нетвёрдую истину по-своему. Всё-таки разумной девочкой она не была.       Она хотела видеть Наталию помешанной. Только не на музыке. Не на творчестве. На себе.       Анна перестаёт играть. Наталия долго слушает тишину, которая теперь кажется совершенной, хотя в городе, даже в этом районе, и невозможна совершенная тишина. На столе перед ней лежит начатая днём пьеса для фортепиано. Новый учебный материал для Анны. Простая, даже незатейливая вещь, — но здесь будет над чем поработать.       Сама Наталия это сыграет так, что простоты не останется. Под её пальцами пьеса вдруг окажется трудной, со всеми мельчайшими нюансами, какие она там интуитивно определит. Ещё несколько секунд она тратит, чтобы заточить карандаш.       За неплотно задёрнутыми шторами идёт снег. Там, снаружи, всё белое. Белым цветом отливает и модуляция в до мажор, которая только что пришла Наталии в голову. Наталия пишет, уже не придавая значения тому, что карандаш опять затупился, и эта белизна сливается для неё со снегом за окнами, а затем, уходя в минор, и с порывами холодного ветра. Почти наяву ей слышится то виолончель, то скрипка, то флейта. Она видит себя дирижёром камерного оркестра. Что, если потом и переложить для него эту вещь? Найти флейту не составит труда. Музыка перекрывает все звуки с улицы… Наталия не чувствует, что сидит за столом и что несколько минут назад — от долгого же сидения за столом — у неё сильно болела поясница; не чувствует гладкого, твёрдого карандаша в пальцах и света настольной лампы.       Есть только ноты на бумаге и звук — звук, который заполняет пространство меж рукописных каракулей. Звук, который ни один музыкант не может передать своим инструментом, неточным по тембру или по строю, или подходящим, но в неумелых руках… Фантазия об оркестре, конечно, фантазией и останется. А на рояле Наталия завтра попытается всё повторить.

***

      Она просыпается от кошмарного сна, воспоминания о котором тотчас же исчезают.       Теперь ломит не одну поясницу, а как будто все кости и все суставы, до мельчайшего, сразу. На столе лежат ноты и карандаш. Горит лампа. Уже почти рассвело. Должно быть, на часах семь или девять утра — не позже, но и не раньше. Наталия уснула за столом, как сидела, уронив голову на руки; очки лежат рядом, на раскрытой тетради — упали? Или она сама их сняла? Вспомнить эту деталь почему-то не удаётся.       Как и причину, по которой она не встала и не дошла если не до спальни, то хотя бы до дивана. Предсказуемо, что после сна за столом всё болит. В конце концов, ведь так каждый раз и бывает.       Она выпрямляется и надевает очки. Болят даже пальцы. Даже голова — словно перед сном Наталия крепко напилась или ошиблась с дозировкой снотворного.       Ни того, ни другого не было. Дело в том, что всю прошлую ночь она не сомкнула глаз, — а с возрастом это перестало обходиться для неё без последствий. Вот и заснула теперь за работой; вот и раскалывается теперь голова.       Проглотив остатки вчерашнего чая, Наталия поднимает взгляд на часы. Она повесила их напротив рабочего стола специально для того, чтобы не забывать про время, однако, работая, и про время, и про них всегда забывает. В утренней полутьме еле получается различить: половина десятого. Затем она долго смотрит на тетрадь, на свои записи.       Разобрать в них нотный текст сложно. Весь в помарках и пятнах от ластика, кривой, ломаный, с наползающими друг на друга линиями, он напоминает неразборчивую вязь. Отвлёкшись от боли в костях, Наталия склоняется над рукописью… и чем дольше силится расплести эти невнятные штрихи, увидеть в них, наконец, музыку, тем сильнее у неё болит голова.       Расшифровка не удаётся. Наталия опять и опять возвращается к каждой строке, но терпит поражение.       Она писала это собственноручно, всего лишь несколько часов назад.       За несколько часов между ней и каракулями, за которыми скрыта музыка, пролегла непреодолимая пропасть.