Стёкла

      Элли подносит тетрадь к глазам сощурившись и с минуту так вглядывается в каракули, водит пальцем по строкам в попытках хоть что-нибудь разобрать, перелистывает и возвращается к первой странице. Затем, покачав головой, кладёт на стол.       — Не знаю, что сказать. Ты что-то меня пугаешь, Наташа.       «Наташей» вместо привычного «Натали» она зовёт Наталию в двух случаях: при посторонних и когда говорит слишком серьёзно.       Легко было подумать, что она станет язвить, смеяться и выказывать остроумие, как только сумеет — однако она серьёзна. Неожиданно серьёзна. Будто и в самом деле забеспокоилась; и будто теперь ей не до взглядов свысока, не до глупостей, не до шуток.       — Наверное, ты просто должна отдохнуть, — задумчиво помолчав, говорит она. — Такое может быть от усталости.       За окнами гостиной стоит живописная, пусть и немного пасмурная зима. Элли пришла вся в снегу, укутанная так, чтобы он, насколько это возможно, не попадал ей на кожу. Лицо, правда, от него не закрыть, на что она тут же посетовала.       — Да, с моей занятостью это первое, что приходит в голову, — усмехается Наталия.       Усмешка здесь неуместна, но почему-то она не может признаться, что устаёт, едва встав с кровати и пройдя от неё до двери.       На втором этаже второй час Анна занимается на пианино. Встречаться с Элли она демонстративно не захотела. «Третий — лишний», сказала она.       Элли — третья, Элли — лишняя.       «Днём в четверг люди обычно работают», — добавила она вдруг, а затем попросила послушать, верно ли поняла ритмически сложное место в пьесе. Казалось, Элли её больше не волновала. Да и высказалась о «третьем лишнем» она для порядка, просто потому, что уже привыкла высказываться.       Так это выглядело.       Так это расшифровала Наталия.       Пожалуй, ей просто очень хотелось, чтобы конфликта не было. У неё не осталось сил на этот бесполезный, ни к чему не ведущий конфликт Анны со страхом оказаться брошенной ещё раз.       Её собственный, Наталии Георгиевны Легран, конфликт — отражённый и искажённый в чужом лице, в красивом личике Анны.       — Я серьёзно. Почему ты смеёшься? Не смейся. Можно много от чего уставать. Если бы я, например, жила в таком доме, то уставала бы только от переходов между комнатами. У тебя даже лестницы есть! А ещё ты ведь как графоман: то музыку, то картины… и, вдобавок, это твоё сожительство…       — Сожительство многое облегчает. Одной мне труднее, — возражает Наталия.       — Облегчало бы, если бы это была домработница или помощница. Отношения с молодой девицей — да и не выматывают? Наташа, я не поверю. Ты взяла себе дополнительную нагрузку, когда поселила её здесь, вот и всё. Не самое разумное из твоих действий.       — Что же будет разумным? Убирать Анечку я пока не хочу. Ты не знаешь, но мне с ней и правда лучше. Насчёт комнат и лестниц ты, конечно, преувеличила, и тем не менее жить одной в этом доме…       Анечка сбивается в ритмически сложном месте и раз, должно быть, в пятидесятый начинает заново, с первого такта, хотя Наталия учила её так не делать. Элли говорит, что здесь она не советчик.       — Научи свою Анечку заниматься, — говорит Элли. — Долбит и долбит всё целиком, а ошибается каждый раз в одном месте.       Она говорит, что не может понять, почему жить одной — тяжелее, чем вдвоём с этой девочкой, которая долбит и долбит всё целиком, а ошибается каждый раз в одном месте.       — Дело в том, что я всю жизнь мечтала остаться одна. Я имею в виду, остаться в квартире. Не потерять всю семью, как это в конце концов и произошло, — а просто чтобы никто, кроме меня, со мной в одной квартире не жил. Другие люди… всегда вносят слишком много своего, ты так не думаешь? Появляются какие-то чужие условия, какие-то неудобства… и ты вынуждена обращать внимание на то, на что в иных обстоятельствах в здравом уме бы не обратила.       — Ты устала от родственников, а я устала от одиночества. Что такое родственники — мне, как тебе без меня известно, выяснить не довелось.       — Так завела бы собаку. Сплошная польза. Дрессировать, гулять дважды в день. Профилактика Альцгеймера. В нашем возрасте пора уже думать и о таком.       — Подохнет...       — Будешь кормить — не подохнет, Наташа.       — Нет, позже — подохнет. Собаки мало живут. Это причина, по которой я не завожу домашних животных. Ни собак, ни кошек, — никого. Вдобавок я люблю разговаривать. Разве с собакой поговоришь?       — Поговоришь хоть со стенкой. Человек, стенка, собака — суть одна: незаинтересованно и недолговечно.       Элли ещё раз берётся за рукопись. Неужто надеется, что там что-нибудь изменилось?       — У меня бывает… иногда, редко… Бывает — перестаю помнить и понимать, где я нахожусь. Как это называется? Знала термин… забыла. Вот так сижу в комнате, как сейчас — и, чувствую, начинается. Подходит. А потом — ничего не помню и ничего не понимаю. — Она опять внимательно рассматривает ноты. — Наверное, и с тобой случилось какое-то… особое состояние. Главное, что прошло. Закончилось. Самое страшное — что однажды всё это может и не пройти.       — Всегда проходило, — говорит Наталия, делая вид, будто от слов Элли ей не стало не по себе. — Всё проходило. Все «особые состояния». Со мной чего только не было; но вот музыку я не забывала. Я никогда не забывала свою музыку. Это было единственное, что по-настоящему твёрдо держалось у меня в голове.       Она не ждала от себя такой откровенности, но быть откровенной с Элли — с Элли, с патологически самовлюблённой Элли! — вдруг оказалось необъяснимо легко.       Впрочем… так ли необъяснимо? Об этом Наталия задумается потом. Когда Элли уйдёт, а Анечка закроется в отведённом ей личном пространстве или решит прогуляться.       Когда у самой Наталии не будет другого дела и другой почвы для размышлений, — тогда она разовьёт идею, которую лучше не развивать.       — Я хорошо понимаю, почему ты испугалась. Всегда страшно терять контроль.       — Не то чтобы я испугалась…       — Ой, сказки потом Анюте расскажешь!       С невольной — искренней — усмешкой Наталия встаёт, подходит к роялю и берёт с его крышки другую тетрадь, исписанную целиком и совершенно разборчиво. Здесь её почерк можно назвать образцовым. Не то чтобы она старалась красиво писать — нет, это вышло само… так же, как и вчера вышло не справиться с записью; так же, как вышло забыть за несколько часов пьесу.       — Вот, Элли: посмотри теперь это, — она передаёт рукопись Элли и забирает вчерашнюю… неудачную. — Тут у меня кое-что новое для колоратурного сопрано. Это то, ради чего ты мне понадобилась на самом деле.

***

      — Пойдите, пожалуйста, сюда, Элина Леонидовна.       Отчество Анна знает из уст Луизы. У той Элина обязательно Леонидовна, а Наталия — Георгиевна, и никак иначе.       — Можно без отчества, — говорит Элина в манере Наталии.       — Нет, я так не могу. Вы всё-таки старше меня. Воспитание…       — Что ж, воспитание — это хорошо.       Элина поднимается за Анной по лестнице. Стук её высоких каблуков о ступени отзывается в голове Анны звоном, какой не могли бы издать, на какую бы поверхность она не ступила.       — Вот в эту комнату, — Анна распахивает перед ней дверь.       После лестницы она тяжело дышит. Анна ждёт, когда она зайдёт в спальню Наталии, кажется, целую вечность, — хотя на самом деле она, даже не отдышавшаяся после лестницы, ходит на своих каблуках быстро и много времени это, конечно, не занимает.       Анне хочется её поторопить. Нет — толкнуть! Толкнуть внутрь комнаты. Лишь бы скорее…       — Что здесь? — не понимает Элина. — Зачем вы меня сюда привели?       — Хочу показать кое-что. Наталия у нас очень скромная, не находите?       Элина смеётся.       — О да, пример образцовой скромности!       — Я не шучу, Элина Леонидовна. И она совсем не ценит свой талант. Никому не показывает свои лучшие произведения.       — А я говорила, между прочим: ей нужно устраивать выставки.       — Я тоже говорила. Не хочет. Но её картины… впрочем, ведь вы сами их видели; что мне вам говорить? Думаю, вы разбираетесь в этом лучше меня.       — Скорее всего, — Элина кивает. — Только, Аня, картины можно было обсудить и внизу. Это Наташина спальня? Вы уверены, что уместно меня сюда приглашать?       — Ещё как уместно! Дело в картине, которая здесь висит. Я хочу, чтобы вы её увидели.       — Давайте сначала всё-таки позовём Наташу.       — Нет-нет. Не надо её отвлекать. Пусть готовит ужин. Когда она готовит, её отвлекать нельзя: разозлится.       — Ну это вам нельзя… Хорошо. Показывайте. Только быстро. Потом сразу вернёмся вниз. И расскажем, что заходили в спальню.       Анна вздыхает. Говорить с Элиной — тяжело. Наверное, она ещё не была такой, когда Наталия за что-то в неё влюбилась.       — Этот портрет Девы Марии. Я считаю, что вам, как ценителю живописи, просто необходимо его увидеть.       Молодая Элина на холсте не смотрит на свою постаревшую копию. Она смотрит сквозь свою постаревшую копию — как смотрит сквозь каждого, кто придёт в спальню. Теперь, глядя на них обеих единовременно, Анна теряет остатки сомнений. Это одно лицо. С разницей в тридцать — или чуть больше — лет… но одно! Ложь Наталии не раскусить невозможно! «Дева Мария» — ну разумеется!..       — Это потрясающе, — тихо говорит Элина. — Вы правы, Аня: такое действительно стоит увидеть. Ради такого можно и в чужую спальню войти.       — Вы видите её лицо? — спрашивает Анна в замешательстве.       Ей и самой неясно, чего она ждала от Элины, — но не этого.       — Конечно, я вижу! И как ей это удаётся!.. Это ведь гениальность, настоящая гениальность! Я совершенно с вами согласна: это одно из её лучших произведений.       — Она вам никого не напоминает?       — Напоминает… только не знаю, кого. Не помню. Что-то из барочной живописи. Может быть, потом и пойму. Что, думаете, Наташа не будет против, если я сфотографирую? В телефоне это, конечно, не то, но всё же…       «Будет: ведь не зря эта картина спрятана в спальне от любопытных ценителей вроде вас», — могла бы ответить Анна, но взамен отвечает:       — Хотите — фотографируйте.       Она ждёт, пока Элина сфотографирует картину на телефон, и приглашает её выйти из спальни. Задерживаться нельзя: Наталия, хотя и занята на кухне, может заметить. Для Наталии всё должно выглядеть по-другому. Элина сама поднялась. Сама стала проявлять любопытство. Нельзя сказать, что Анна здесь ни при чём, но ответственность Анны здесь почти невидима.       Элина выходит, мерзко цокая каблуками, и Анна закрывает дверь.       — Как и стоило думать: на фотографии цвет искажён. Жаль. Такая интересная работа с цветом, — Элина останавливается у лестницы, чтобы спрятать телефон в карман платья. Анна подходит к ней со спины. Проще простого — тут же сделать неверное движение, лёгкое и почти незаметное, не то что сходство портрета с моделью; но и она задерживается; задерживается и говорит, что, может быть, Наталия и согласится показать ей Деву Марию ещё раз.       — Если вы от неё в таком восторге, — произносит Анна, — то непременно увидите.       Она произносит это, а затем обеими руками изо всех сил толкает Элину в спину.