Стёкла

      С раннего детства Анна иногда представляла, как можно, если неверно шагнуть, упасть на лестнице и переломать кости.       Хруст должен звучать глухо и мягко. И очень гадко. И очень отчётливо.       Анна слышала почти наяву, как хрустит, ломается, лопается… Она боялась лестниц, но в то же время порой заворожённо следила, как кто-нибудь поднимается или спускается по одной из них. Ведь в любой момент могло произойти то, что потом, спустя годы, произошло с Кирой Егоровой, а теперь — с Элиной Лисицыной, отнюдь не такой юной, лёгкой и ловкой, как Кира.       Анна успевает это услышать. Всё, что должно прозвучать: треск и мерзкий тихий хруст, с которым выворачиваются суставы и выдираются из суставов кости.       Анна слышит это, пока Элина падает на ступени.       Что-то разбивается. Что-то рвётся.       Всё происходит мгновенно — и вместе с тем медленно. За секунду, — а может, — меньше, Анна успевает увидеть, как Элина хватается за перила, — и как ей это не удаётся; и как неестественно выворачивается её рука; и как её каблуки соскальзывают с очередной ступени; и… конечно, спастись у Элины нет шансов, тем более на такой лестнице, с которой и сама Анна, без туфель на каблуках, всякий раз старается не упасть, — и Анна уже приготовилась к лучшему, то есть к худшему… но в последний момент, несколькими ступенями ниже, Элине наконец удаётся зацепиться за перила одной, а затем и двумя руками.       Не устояв на ногах, она всё-таки падает на ступени, но перила теперь держит крепко, изо всех сил, так что побелели костяшки пальцев.       У Анны так колотится сердце, что ей кажется, будто этот стук слышен и Элине, и Наталии, которая, разумеется, вот-вот прибежит на шум… и картину увидит занятную. Её любимая Элли оступилась на лестнице. Сложно не оступиться, когда ходишь по такой лестнице на таких каблуках. О сохранности своих ног, по которым ясно заметен возраст, Элли не думает.       Анна здесь ни при чём. Анна, в конце концов, всё это время стояла в отдалении. Элли может извлечь ценный урок. Пора начинать беречь кости.       Вот один из способов — для неё — беречь кости: не соваться к Наталии Легран.       Прошлое должно оставаться в прошлом. Наталия Легран — крошечная часть её давнего (Анна тогда и не родилась!) прошлого, о которой должно быть нетрудно забыть.       Даже если ей льстят чувства такой интересной женщины, как Наталия.       Они льстят и Анне; и отвлечь, и увлечь Наталию ей Анна не разрешит.       Третий — лишний. Элли — третья. Элли — лишняя. Наталия таскает её домой из отголосков былых эмоций, которые, очевидно, вызывают у неё ностальгию по юности, по консерватории, по «лучшим» временам или по невесть чему ещё, и тем не менее она — лишняя, как и всё, что уже давно пережито, чего уже давно нет.       Её нет, той Элли! Та Элли сохранилась лишь на портрете, в образе Девы Марии, — и, может быть, на каких-нибудь чёрно-белых фотографиях. Анне их, к счастью, не попадалось. Анна не обшаривала весь дом. Здесь много мест, куда можно было бы припрятать несколько древних фотографий, чтобы доставать иногда и разглядывать, и вспоминать такие же древние чувства; да и места, о которых Анна не догадывается, здесь ещё наверняка есть.       Некоторое время Элли — Элли, которой на самом деле нет — сидит на ступени, переводя дух. Дошло ли до неё, что случилось? Она молчит, пока Анна стоит наверху и не знает, куда деваться. Из-за неё Анна не может пройти вниз, хотя в общем-то идти вниз Анне незачем.       — Каблук сломался, — говорит вдруг она — так, словно не упала только что с лестницы.       Словно не могла умереть или стать инвалидом. Словно обращается не к тому, кто её столкнул.       — Жаль, — она говорит. — Это были удобные туфли.       Затем она встаёт. Уже без туфлей: туфли она сняла и держит в руке. Каблук от правой действительно отвалился. Она проходит оставшиеся ступени, крепко держась за перила свободной рукой, и видно, что теперь она ступает неловко, неправильно. Всё-таки что-нибудь повредила? Сойдя с последней ступени, она поворачивается к Анне, и на пару секунд они встречаются взглядами.       Её лицо абсолютно спокойно.       От этого спокойствия Анне делается не по себе.       Это ли — реакция психически здорового человека? Кажется — ни одной напряжённой мышцы; ничего, что бы выдало испуг, гнев или хотя бы досаду из-за испорченных туфель.       — Что у вас случилось?       Элина переводит свой ненормальный взгляд с Анны на Наталию, — а та недоумённо смотрит на туфли в её руке.       — Каблук сломался, — повторяет Элина то, что сказала и Анне: тем же тоном, тем же голосом, с тем же лицом.       Наталия еле заметно приподнимает брови.       — Как так?       — Да вот… оступилась. Аня показывала мне твою живопись. А они, понимаешь ли, почти новые… и стоили десять тысяч рублей!       — Тогда ничего удивительного. Только не нужно ходить босиком. Пол грязный. Я найду для тебя что-нибудь. Какой у тебя размер?       — Тридцать седьмой, но это не имеет значения. Сейчас переобуюсь, у меня же есть мои сапоги. Мне нужно идти, Наташа.       — Ты ведь собиралась остаться на ужин!       — В другой раз. Правда… нужно идти.       — Что вдруг за срочность? Тебя кто-то ждёт?       — Нет, нет. Я плохо себя чувствую. Устала, наверное. Поеду домой. Лягу спать.       Она выходит на улицу в расстёгнутой куртке. Наталия, последовавшая за ней, указывает на это: негоже. К вечеру стало совсем холодно. Не хватало ещё, чтобы Элли простудилась и осталась без голоса. Ей нужно колоратурное сопрано. Другое она не найдёт.       Не в этом городе. Не в этой стране. Может быть — не на этом свете.       — Мне не холодно, — отвечает Элли и резко и даже несколько грубо. Наталия пропускает её за калитку, и у Наталии некстати мелькает мысль, что если бы не выпустила — Элли и выйти бы не смогла, совсем как не может выйти без её ведома Анна.       — Такого не может быть, — грубый тон она игнорирует. — Застегнись, пожалуйста. Ты мне нужна со здоровым голосовым аппаратом. И не заразная.       — Иди домой, Натали. Я такси вызову.       — Почему не вызвала заранее?       Элли поворачивается к Наталии и сначала молчит, неподвижно глядя в глаза и будто прикидывая, стоит ответить или не стоит, а затем сообщает — кратко, быстро, тихим и сухим голосом:       — Потому что твоя домашняя дебилка решила меня убить.       — Убить? Кто? Анечка?..       — А у тебя есть и другие предположения? Прекрасно! Можешь детективное расследование провести!       — Подожди, Элли…       — Подождала уже. Поверь: достаточно подождала. Я просто подошла к лестнице. Просто задержалась. На две секунды! И тут она… и каблук у меня сломался! А туфли десять тысяч стоили!       — Может быть, ты оступилась сама?       — Я что, похожа на идиотку? Она меня в спину толкнула! Если бы я и оступилась, я бы упала не так! Я… — речь Элли вдруг обрывается. Она хватает ртом воздух, словно во время исполнения быстрых и длинных пассажей; её лицо побелело.       — Элли?.. — пугается Наталия.       — Да… да, всё в порядке. Просто здесь душно. Очень душно…       — И вовсе не душно. Ты чего?       Элли мотает головой.       — Ничего… я же сказала… Нечем дышать. Я не понимаю… куда ты меня привела? Я домой… такси… Погоди, что-то у меня голова кружится. Нужно достать телефон и вызвать…       — Нельзя вызывать такси в таком состоянии. — Наталия приобнимает Элли за плечи, впервые в жизни этим образом прикоснувшись к ней. — Вернёмся в дом.       — И не подумаю. Я туда не вернусь. И это, Наташа, не состояние… не состояние! Состояние было бы, если бы… я ведь схватилась в последний момент! Ты понимаешь? В последний момент! — теперь у неё текут слёзы. — Я умереть не боюсь, Наташа! У меня причин жить уже никаких нет! Но если бы… если бы я стала инвалидом! Если бы не смогла ходить, вставать… Что бы тогда? Ты понимаешь, что бы тогда? Я живу одна! Я вообще… вообще одна! Что бы я делала?! Я бы умерла; и я умереть не боюсь; но что было бы со мной перед этим?!       — Того, что было бы, нет и не будет. Пойдём, Элли. Можешь идти? Сильно голова кружится?       — Я же сказала… туда не…       — Мы и не туда. Мы в гараж. Я сама отвезу тебя домой.       Пройти в гараж Элина соглашается без уговоров. Ей всё ещё не хватает воздуха. Она выглядит растерянной, перепуганной, бледной. Так может выглядеть человек, которого столкнули с лестницы, которого пытались сделать инвалидом или убить, — а с ней, очевидно, случилась отложенная реакция: испуг она почувствовала только сейчас. И у неё началась истерика. Уже в машине, на переднем сиденье, дрожащими руками она достает из кармана куртки бумажный платок и вытирает им слёзы.       — И ты оставишь её одну в доме? — спрашивает она, заметно пытаясь держаться спокойно и прилично.       — Почему нет? Она взрослая девочка. Ничего страшного, если побудет одна.       — Взрослая девочка, которая опасна для окружающих!       — Не новость. Для неё это даже и хорошо: есть время подумать. Ей ведь предстоит непростой разговор со мной.       — «Подумать»… — Элли истерически смеётся. — Подожди-ка… что значит «не новость»?       Они выезжают за ворота, и ворота автоматически закрываются. Анна не откроет: ни калитку, ни их. Даже если очень захочет уйти от непростого разговора — всё равно не откроет.       Астор позаботился, чтобы в дом не по воле хозяина было не войти, а из дома — не выйти.       Однажды Наталия пыталась перелезть через этот забор.       — «Не новость» значит, — говорит Наталия, — что Анечка в самом деле может быть опасной для окружающих. Это сразу и юридический, и медицинский факт. Кроме того, в детском доме она столкнула с лестницы девочку, и девочка повредила спину. Недолго потом прожила. Кира Егорова. Так и не встала на ноги. Была частично парализована. Через четыре года покончила с собой.       — И Анечка тебе это всё рассказала?       — Нет. Конечно, нет. Не она. Думаю, о самоубийстве она не знает. Это информация из более достоверных источников. Когда мы познакомились, я провела небольшую исследовательскую работу.       — Да ты сама… опасная женщина!       — Просто опытная. Предпочитаю знать о людях не только с их слов.       — Обо мне, значит, тоже наводила справки?       — Без усердия. Ограничилась интернетом. Ничего не нашла.       Элли почти успокоилась, хотя ещё шмыгает от слёз носом. Наталия не соврала: она в самом деле так ничего и не нашла. Или, вернее, — она в самом деле искала без усердия. Она не хотела узнавать.       Не хотела видеть… как сложилась идеальная жизнь идеальной Элли Лисицыной — или как, наоборот, не сложилась.       — Какое доверие! — говорит Элли. — Значит, и не искала. Даже не знаю: мне это ценить… или обидеться.       — А от чего тебе станет лучше?       — От слов, что ты выставишь свою юридически и медицински неблагополучную любовницу со всеми её вещами куда подальше. Я серьёзно, Наташа. Найди другую, раз тебе нужно. Эта рано или поздно с тобой что-нибудь сделает. Нерационально держать её у себя.       — Со мной не так уж и легко «что-то сделать», — Наталия выдаёт сдержанную улыбку от того, что Элли о ней будто бы на свой манер позаботилась, за ироническую ухмылку.       Действительно: Анечка не глупа. Анечка глупо поступила с Элли, но кто не бывает иногда глупым? Кто ни разу не поддавался чувствам? Наталия не оправдывает её, — нет, здесь оправдания неуместны, ведь Элли имеет значительно большую ценность, чем стекло на портрете или чем сам портрет, — однако может понять.       Стоит поблагодарить Элли за истерику: теперь у неё есть время подумать.       Есть время решить, насколько в этот раз она окажется понимающей.

***

      В квартире Элли Наталия говорит, что компенсирует ущерб — настолько, насколько это возможно, когда речь идёт об ущербе моральном; и что туфли, конечно же, купит новые. Подороже, получше. В конце концов, она виновата. Не уследила за Анной. Позволила им остаться вдвоём.       Здесь её наивность постыдна. Она должна была предвидеть — но не предвидела. Забылась. Увлеклась случаем с пьесой. Увлеклась вокализом для колоратурного сопрано. Увлеклась своими иллюзиями.       Элли ей верит.       — Да какой там ущерб… — бормочет она, переобуваясь в прихожей. — Вот разве что десять тысяч… и дело не в десяти тысячах как таковых. Что у меня, десятки не найдётся? Просто они были новые! Я их купила в торговом центре. А я после таких мест неделю восстанавливаюсь. Чтобы купить ещё одни, пусть дороже и лучше, мне придётся снова пойти в этот центр или куда-то ещё. Я буду себя плохо чувствовать. Не так плохо, как когда меня толкают в спину на лестнице, но… Наташа! — она резко обрывает сама себя. — Ты не говори ерунды. Не надо всего… вот этого. Правда, не надо. Ты мне ничего не должна, и ни в чём ты не виновата. Ты не можешь взять её под полный контроль. У неё есть свой разум. И ты не несёшь за неё ответственность. Это твоя взрослая, пусть и очень молодая, любовница, а не несовершеннолетняя дочь.       Вдруг пошатнувшись, Элли прислоняется к стене.       — Что-то мне снова нехорошо… Переволновалась.       — Пойдём, Элли. Ляжешь. Куда тебя отвести?       Наталия помогает ей дойти до кровати. Постель не убрана, да и в общем вид комнаты выдаёт, что о возможных гостях здесь не думали. Элли не из тех, кто поддерживает в квартире порядок, — однако сама наспех застилает кровать покрывалом, прежде чем лечь.       — Думаю, мне просто нужно так полежать, — говорит она. — Отдохну, приду в себя и поправлюсь. Я, признаться, сразу и не почувствовала, что испугалась; я это чувствую только сейчас. У меня так всегда. Нет того, что называют инстинктом самосохранения, но уж если потом осознаю…       — Инстинкта самосохранения нет ни у кого, — Наталия садится рядом, — а бояться тебе уже, Элли, нечего. Не будет лишним порадоваться, что сломался только каблук. Вдобавок ты можешь извлечь из этого выгоду. Что бы ты ни сказала — я виновата.       — Выгоду? Пожалуй, могу. Могла бы. Если бы мне что-нибудь было нужно.       — Всем что-нибудь нужно.       — Ну а мне — ничего. Даже туфли не нужны, по большому счёту. Куда в них ходить? Для сцены у меня есть и другие. Не зацикливайся на такой галиматье, Наташа. Я серьёзно тебе говорю! Какая вина? Какая компенсация? Ничего не хочу слышать об этом. Впрочем… кое-что, если хочешь, ты всё-таки можешь для меня сделать.       — Что же?       — Побудь здесь. Не уезжай пока. Мне кажется, ещё будет приступ. Я его чувствую. Будет, точно будет. Одной… страшнее.       Наталия говорит, что не уедет.       Бояться нечего. Всё будет хорошо.