Стёкла

      Прежде чем влепить Анне пощёчину, Наталия снимает с неё очки.       Анна не успела ничего понять и теперь в замешательстве стоит посреди комнаты, которая отведена ей взамен на то, как выглядит для неё, не слишком образованной, благодарность, — взамен на проблемы.       Обычно Наталия, даже когда заходила сюда, вещей Анны не трогала, потому что у Анны есть её личное пространство. Этот случай — особый, поэтому она позволяет себе потрогать не только Анну, но и очки Анны, изящные, тонкие, в золочёной оправе, так идущей к цвету её волос; она вторгается резко и быстро, вторя жесту собственной мысли.       Поступок можно назвать импульсивным. Он выглядит импульсивным со стороны. Якобы Наталия не владеет собой.       Якобы забылась от злости.       Это неправда. Постановка. Как в опере. Наталия прекрасно себя контролирует, делая то, что делала уже сотни раз — только не с Анной.       Ладонью, словно плетью, Наталия ударяет по щеке так, чтобы не задеть ничего лишнего. Травмы им не нужны. Чутьё художницы восстаёт против травм на красивых лицах.       Здесь у неё большой опыт. Она умеет бить точно. Умеет не оставить следов — или, напротив, сделать в нужном месте отметку. Увлечение садомазохизмом не прошло зря: Наталия била по лицу многих девушек. И почти всегда это были лица, чем-то похожие на лицо Анны. Лица одного типажа.       — Я пригласила тебя в свой дом, — говорит Наталия прежде, чем Анна успевает задать вопрос.       Её голос звенит, как лезвия из шкатулки; её голос быстро и точно рассекает воздух.       Рука — как ударный инструмент. Голос — как режущий.       Она не кричит. Forte здесь неуместно. Речь должна быть динамически выдержана: тихо и без оттенков. На таких, как Анна, это действует лучше всего.       — Я подобрала тебя с улицы.       — Ну всё-таки… — начинает Анна неловко, желая сказать, что всё-таки у неё было где жить, однако Наталии не нужна длинная пауза.       — Я предложила тебе жизнь, о которой ты могла только мечтать. Я потратила на тебя столько, сколько тебе не заработать до старости.       Анне возражать уже нечем.       — Я избавила тебя от твоей подружки, которая отравляла бы тебе жизнь ещё много лет. Я избавила тебя от работы с этими зародышами маргиналов. Я дала тебе возможность заняться тем, чем ты хотела и к чему у тебя есть талант. Я услышала и поняла тебя.       Анна слушает тихо и неподвижно. Только побледнела лицом.       — За все твои двадцать пять лет я — единственная, кто стал тебя слушать и понимать. И что теперь ты делаешь в благодарность? Мешаешь моему делу? Ломаешь мои вещи?       Лишь теперь Наталия делает паузу для ответа. Её не особенно интересует ответ. Цель уже достигнута: Анна испугана, Анна с трудом подбирает слова. Каждый звук попал в точку.       — Элина — не ваша вещь, — говорит она ещё тише Наталии. — Я сломала только стекло на картине… и уже много раз попросила прощения. Много раз сказала, что это не повторится.       — А потом решила повторить. Значит, ты меня обманула?       — Элина — не ваша вещь, Наталия.       — Оставим терминологические тонкости. Элина необходима мне для работы. Вся целиком.       — Мне кажется, дело не в этом.       Анна почти перешла на шёпот. Ей тяжело говорить. Она вынуждена преодолевать страх. Наталия выглядит не так, как выглядит в обычном приступе гнева; нет, в этот раз Наталия выглядит опасной.       — В чём же, Анечка?       — В том, что вы до сих пор её любите. А я… я люблю вас. Я просто не удержалась. Поймите меня и здесь. Вы ведь, Наталия, меня хорошо понимаете.       На последней фразе и в голосе Анны появляется что-то звонкое, острое. Хорошая ученица, она ещё не уверена до конца, но знает, что попадёт в цель.       — Понимаю, — Наталия кивает. — Ты хотела убрать объект, который, с твоей точки зрения, представляет угрозу.       — Она ведь и вам создаёт неудобства. Вы до сих пор её любите. Это видно. Я это вижу. А она вас — нет. Это тоже видно. Если она кого-то и любит, то только саму себя. Вы замечали, как она собой любуется, в каком она от себя восторге?       — В совершенно естественном. У неё есть причины. Что до меня… ты ошибаешься, Анечка. Ты продолжаешь ошибаться. Да, я была в неё влюблена. В консерватории. В юности. Больше тридцати лет назад. Представь, что такое тридцать лет! И все эти годы я её даже не видела. Мои чувства к ней прошли очень, очень давно.       — Это тогда. Чтобы влюбиться заново, много времени не нужно. Чтобы влюбиться вообще — не нужно. Я в вас влюбилась за пару встреч. А к вам за сколько вернулись чувства?       — В своих заблуждениях ты можешь дойти до того, о чём потом пожалеешь.       — Что вы имеете в виду?       — Что преступление на почве ревности, для которой есть веский повод, и преступление на почве ревности, повода для которой нет — это разные преступления. На юридический исход наличие повода не влияет, но тебе будет сложнее. Поймёшь ведь, что повода не было. Уйдут эмоции — и поймёшь; и вот тогда…       — Вы просто хотите, чтобы я не трогала вашу Элли.       — Я хочу включить тебе мозг. Подумай об этом, пока не поздно. А поздно станет, если ещё хоть раз…       — Больше ни разу. Обещаю.       — Сделаю вид, что не слышала. Просто подумай — обо всём, что я сказала. Ты разумная, когда тебе это нужно. Ты умеешь не только чувствовать, но и думать. Вот и думай. Я не расположена прощать из раза в раз, не расположена бесконечно оглядываться на препятствия. С Элиной буду работать и дальше: тебе стоит это принять. Ты можешь уйти, если не в состоянии это вынести, или остаться, если твой интеллект победит.       — Иными словами, вы предлагаете мне уйти из-за Элины?       — Не из-за Элины. Элина здесь ни при чём. Не её вина, что я когда-то имела к ней чувства, а теперь их имеешь и ты. Если тебе и придётся уйти, то это будет из-за тебя, Анечка. Из-за того, что ты не смогла взять себя в руки. Из-за того, что не послушала меня. Впрочем… — Наталия делает паузу, потому что внезапно к ней пришла новая, яркая и громкая мысль. — В том, что случилось, есть и моя заслуга. Я не установила правил. Я дала тебе полную свободу действий в своём доме. Позволила себе роскошь доверять. Это не значит, что я тебя не виню. Это значит, что я введу правила. И вот одно из них, первое: ни при каких обстоятельствах ты не портишь моих вещей. Ни картин, ни…       — Ни ваших музыкантов, — кивает Анна, — ни ваших тайных возлюбленных.       — Мои тайны, даже выдуманные тобой, тебя не касаются, ровно как и меня не касаются твои тайны.       — Второе правило?       — Верно. Второе. Сейчас это, Анечка, называют личными границами.       — Значит, вы можете заводить сторонних любовниц, а мне прикажете игнорировать? Уж нет, простите: я вас слишком люблю для этого. Я приму все ваши правила, кроме тех, по которым вы будете легко смотреть на других женщин.       Наталия усмехается. Ревность Анны нелепа, иррациональна и нелогична, но говорит о привязанности. О страхе, что Наталия полюбит другую женщину — а её, Анну, забудет; о страхе, что придётся устроиться на дурную нищенскую работу и вернуться в многоквартирный дом. Всё это видно как на ладони. Анна разумна, когда ей нужно, но неопытна. Может быть — слишком молода. Она не знает, как вести себя, не выдавая слабых сторон для манипуляций.       И если когда-нибудь она этому научится, то не у Наталии.       У Наталии она научится слушаться — или вернётся туда, откуда пришла.       Пока же Наталия отдаёт ей очки. Разговор окончен.