Стёкла

      …И кажется, что теперь он продолжаться не будет.       Зима меняется на весну. В саду появляются первые листья. Наталия рада им: какая, говорит она, красота! Эта жизнь, которая возрождается здесь раз в год, — она напоминает о том, что и прочая жизнь, которая на зиму не прерывалась, до сих пор тянется.       Анна соглашается с ней. Анна видит красоту не в маленьких свеже-зелёных ростках на улице, а в приподнятом духе Наталии. За остаток зимы Анна чуть не забыла, как выглядит её улыбка, но теперь вспомнила — потому что улыбаться Наталия стала часто.       Ей стало лучше. Может быть, здесь дело и не в зиме, не в погоде, не в холоде. Может быть — только в биологических процессах. Она ведь принимает свои таблетки, по несколько разных вечером и с утра.       Иногда Анна напоминает ей:       — Вы забыли принять таблетки.       И Наталия говорит:       — Что бы я без тебя делала, Анечка?       Анечка следит, чтобы все таблетки были на месте. Ей вовсе не нужно, чтобы Наталия плохо себя почувствовала. Особенно — чтобы начала злиться. Перестала владеть собой. Чтобы её настроение, обрётшее временную — с этим ясно — стабильность, как можно дольше не металось от глубокой печали или ярости к маниакальным подъёмам.       Ей ни к чему, чтобы у Наталии болело сердце или что-то ещё. Наталия нужна ей здоровой, спокойной и не рвущейся к делу.       Пусть бы Наталия не сидела по несколько часов за тетрадью или за мольбертом, закрывшись в студии. Пусть не тянулась бы к сцене.       Пусть проводила бы время с Анной.       Увы, от творческой болезни таблетки не лечат; и вот снова оказывается, что Наталии стукнуло в голову кое-что незыблемо гениальное; и вот Наталия хватает с полки тетрадь, из тех, что разбросаны для таких её нужд по всему дому, и принимается быстро писать.       — Мы опоздаем, — напоминает ей Анна, уже одетая в голубое платье для походов в театр.       Со стены пялится то ли мимо Анны, то ли сквозь Анну молодая Лисицына.       Убрать её, как Леграна со стены в гостиной, не выйдет. Наталия ни разу не сказала об этом прямо, но подразумевала не один раз: портрет останется здесь, и Анна не должна к нему прикасаться. Теперь, впрочем, Анна начала сомневаться. Лисицына ли? Наталия говорит — Дева Мария; так не показалось ли ей? Что, если это её, Анны, ошибка? Что, если она, уцепившись за случайное сходство, обвинила Наталию в том, чего нет?       Чем дольше та, настоящая Лисицына не появляется перед Анной, тем меньше у Анны сомнений: ошибка! Это была ошибка. У неё разыгралась фантазия. Её разволновала история Наталии о первой любви — вот она и придумала невесть что; и теперь кажется, будто Лисицына с портрета на Лисицыну, которая бросила, вставая с лестницы, на Анну пугающий безразличный взгляд, вовсе и не похожа.       Лисицына, в конце концов, блондинка. На портрете же — девушка, пусть и похожая на неё, но с тёмными волосами… да и схожая, если подумать, лишь в общих чертах: большие глаза, маленький нос, бледное лицо и брови тёмные, и ресницы, — а у Лисицыной светлее, определённо светлее… Анна почти убедила себя, что с Лисицыной эта девушка ничего общего не имеет; что это — в самом деле Дева Мария, библейский персонаж, целомудренный христианский символ, а не трагическая любовь художницы.       Пожалуй, дело в том, что Анне легче так думать.       Ей легче думать, будто Наталия уже не встретится со своей Элли. Будто её Элли, во всех ипостасях, осталась в прошлом.       — Не опоздаем, — говорит Наталия, едва ли вовлёкшись в эти слова умом.       Она ещё не одета для похода в театр. Ещё не накрашена. На ней халат из натурального шёлка и очки для чтения. Волосы заплетены в косу. Взгляд сосредоточен на рукописи.       Забрать у неё рукопись, чтобы она наконец отвлеклась, Анна бы не решилась.       — Наталия! — зовёт она вместо этого. — Оторвитесь!       — Сейчас, Анечка, я допишу…       — Да ведь вы уже час как «сейчас допишете».       Анна прилагает усилия, чтобы в её речи не было ни намёка на раздражённость. Она всегда ненавидела опоздания — будь то её опоздания или чужие; мысль о том, что она может опоздать, вызывает у неё то ли смятение, то ли гнев.       Сейчас смятение и гнев неуместны.       — Подожди, пожалуйста, — говорит Наталия. — Не волнуйся. Успеем.       — А если пробки…       — Я должна дописать.       В голосе Наталии мелькает блик от металлического лезвия. Анна открывает рот, чтобы сослаться на часы, но в последний момент решает промолчать.       Если она будет мешать Наталии работать — Наталия от неё избавится.       Здесь не о чем думать. Наталия так сказала сама. Анна благоразумно не станет ходить по тонкому льду. Она сделала уже достаточно глупостей.       Взять, к примеру, случай с Лисицыной.       Если бы Лисицына сломала на лестнице шею, Анна не стояла бы здесь. Анна вообще, может быть, уже бы нигде не стояла.       Она была в миллиметре от того, чтобы испортить себе всё собственными руками.       Эта ошибка была бы непоправимой — и вела бы к непоправимому. Глубоко в подсознании Анна убеждена, что Наталия не ограничилась бы расставанием с ней; что за свою ненаглядную Элли Наталия могла бы покалечить её равным образом… или убить.       «Да нет же, глупость какая!» — возражает Анна себе, когда отголосок этого убеждения выныривает наружу.       Не может она убить. Покалечить — пожалуй; но не убить. Она слишком умна, чтобы заниматься такими вещами.       Морока с трупом ей ни к чему.       Мороки с законом она бы, пожалуй, избежала. Анну никто не стал бы искать. Анна пропала бы незаметно. Будто и не жила никогда. Но пришлось бы куда-то деть труп, пришлось бы заниматься грязной и тяжёлой работой, — а грязной и тяжёлой работы Наталия привыкла избегать.       На самом деле всё бы кончилось расставанием. Конечно, Наталия прогнала бы её в тот же день, — это было бы хуже убийства, — и жить бы осталось только на улице, что равнозначно смертельной болезни.       Какое счастье, что с Лисицыной всё в порядке.       Несмотря на её, Анны, глупость — с Лисицыной всё в порядке. Просто повезло. Будь Анна не Анной, она благодарила бы высшие силы.       О Лисицыной давно нет вестей, и хотя Анна уверена, что Наталия держит с ней связь, без фактов нет доказательств. Можно вообразить, будто вся та история снова в прошлом; и на портрете в спальне — Дева Мария; и Наталия отошла от идей с колоратурным сопрано… Сейчас, например, Наталия пишет для фортепиано, без вокальной партии. И к чему ей певицы? Конкурентки — к чему? К чему Лисицына, которая, очевидно, в молодости была красивой, как Дева Мария с портрета, но уже растеряла ту привлекательность?       От рукописи Наталия отрывается с заметным трудом. Она бы ещё долго не встала, если бы не билет в Михайловский. Если бы не планы на вечер: она сама назначила романтическое свидание. Поход в театр, что Анне полезно, затем — в ресторан, и так весь вечер они проведут вместе.       Она отрывается от рукописи с заметным трудом — и всё-таки отрывается.       Теперь она снова принадлежит Анне.       На весь вечер она снова принадлежит Анне — пока они едут в театр, пока слушают не годящихся Наталии в подмётки певцов, пока ждут, обсуждая постановку, ужина в ресторане и пока ужинают. Домой возвращаются в темноте. Дальнейшая программа известна и утверждений не требует: душ, спальня Наталии, постель. Сегодня без вывертов её творческой фантазии, потому что сил осталось, как всегда в таких случаях, немного.       — Подождите, — со смехом останавливает её Анна. — Да подождите же! Наталия!       — Почему я должна ждать?       Не желая ждать и не желая слушать, Наталия продолжает целовать её шею и грудь.       Но Анна настаивает. Есть кое-что поважнее.       — Таблетки. Вы сейчас опять забудете про таблетки.       — Верно, — вынуждена согласиться Наталия. — Мне бы, моя дорогая, твою ответственность.       Анна опять смеётся: это не ответственность, а тяжкий опыт работы с детьми. Наталия поднимается с кровати, чтобы взять коробку с лекарствами. Если бы не Анна, она бы про них и не вспомнила; впрочем, если бы не Анна — она бы про них не забыла.       «Что бы вы без меня делали?» — мысленно спрашивает у неё Анна, а вслух не говорит: неуместно. Вслух она предлагает Наталии лечь. На этот раз она сделает всё сама, ведь Наталия, конечно, устала. Этим вечером произошло много всего, а ведь обычно они проводят вечера дома — и Наталия устаёт к вечеру, если только её не охватывает творческий подъём.       На сей раз её охватил подъём иного толка. Анне известно, как поступать с ней в постели. Быть может, так хорошо, как изучила этот вопрос Анна, его не изучал до неё никто. Просто потому, что никому не было нужно.       Анна придаёт себе ценности, изучая такие вопросы.       Анна придаёт себе ценности, напоминая о таблетках.       Наталии ценность себе придавать ни к чему. Она сама — ценность во плоти. Ей ничего не добавить, и у неё ничего не отнять. Анна находит её совершенной, чем также придаёт себе ценности.       Но всё сбивается, когда в другой комнате звонит телефон.       — Ой, да ладно! Мошенники какие-нибудь… — пытается Анна удержать Наталию, но та всё равно встаёт.       — Для мошенников поздновато, — говорит она, накидывая на себя халат. — Это, наверное, Костя, виолончелист: он звонил, пока мы были в театре.       — Косте в такое время нечем заняться?       — В какое — «в такое»? Ещё не глубокая ночь.       Наталия закрывает за собой дверь. Интуиция Анны кричит вдогонку: это не виолончелист. Не Костя, Луизин профессор. Музыканты, профессора не звонят Наталии по ночам. Не звонят и мошенники; нет, обычно ей никто по ночам не звонит.       Она ни с кем не держит отношений, при которых бы могли звонить по ночам. У неё нет друзей. Нет родственников. Иных близких.       У неё нет никого, кроме Анны.       Анна — здесь, и звонить — некому. Кроме, может быть…       Наталия возвращается бледная и взволнованная.       — Костя? — спрашивает Анна, и она мотает головой.       Вместо того, чтобы вернуться в постель, она быстро, будто в спешке, надевает трусы.       — Нет… нет, Анечка. Косте я перезвоню завтра… Сейчас, Анечка, мне придётся ненадолго уехать.       — Куда?       — К Элине. У неё там что-то случилось…       — И вы здесь при чём?..       — При том, что ей больше некому… Она попросила приехать.       — Всегда и для всех есть скорая и полиция! Зачем ей вы? Как, в конце концов, она жила раньше? Ведь дожила как-то до своего пожилого возраста… без ваших срочных визитов.       — Анечка, — в голосе Наталии вновь появился блеск металлических лезвий. — Я съезжу к ней и вернусь. Не жди меня, ложись спать. Ты совершенно права: она женщина в возрасте. Живёт одна…       — Она бы к вам не поехала.       — Так мне и не нужно. Всё, Анечка. Не беспокойся.       — Не беспокоиться?!       — Да, ты услышала верно. Для беспокойства у тебя нет причин. У меня — есть, и я вернусь, как только разберусь с ними.       И она отправляется разбираться.       У неё есть причины для беспокойства. У Анны — нет.