Стёкла

      — Всё, Аня. Вы идите. Мне в другую сторону.       Лисицына произносит это внезапно. Такси, которое привезло их сюда, только что скрылось за углом проспекта. Застыв у ворот частной больницы для людей вроде Наталии Легран и её покойного мужа, Лисицына смотрит не на Анну, но за ворота, внутрь, на дверь и на окна.       — Я думала, мы пойдём вместе, — говорит Анна. — Ехали же… Наталия, пожалуй, нам двоим бы обрадовалась.       Анна так говорит с умыслом, подчёркивая: между ними всё кончено.       Их конфликт, почти кончившийся убийством, себя изжил. Она впредь такого себе не позволит. Пусть Лисицына думает, будто она вконец раскаялась или вроде того.       Так будет лучше. Больше никаких глупостей.       Анна глупа, но ей нельзя делать глупости. Иначе…       — Ничего. Меня она уже видела. Давайте, бегите: нет времени. До свидания.       Пожав плечами, Анна прощается с ней в ответ. Так положено говорить: «До свидания», хотя свиданий с Лисицыной Анна бы предпочла избежать — разом и навсегда, чтобы Лисицына вовсе сгинула. Как ни крути, она принесла много проблем. Например, Наталия попала из-за неё в аварию. Из-за неё Наталия теперь здесь, а не там, где должна быть по всем законам — не дома. Анна замечает, как у Лисицыной дрожат руки, когда та поправляет на себе шарф, дрожат обе сразу, как могут дрожать от болезни или от тяжёлого нервного состояния, и что-то внутри у неё требует спросить, всё ли в порядке, — но вместо этого Анна прощается и оставляет Лисицыну на тротуаре.       — Аня! — секунды через две зовёт та. — Подождите!       Анна оборачивается. Лисицына стоит там, где стояла, и так, как стояла: бессмысленно теребя шарф.       — В чём дело?       Она отвечает с задержкой — должно быть, хорошо взвесив свои слова. По её лицу можно прочесть, что Анна почти не выбивается для неё из грязного, слякотного весеннего пейзажа, однако речь звучит ровно, спокойно, без тени эмоций, которые написаны на лице.       — Наташа в плохом состоянии. Правда в плохом, Аня.       — Я уже поняла.       — Нет. Сейчас не о том, что вы поняли. Не совсем о том. Я знаю, Аня, что вам тяжело…       — Мне?       — Слушайте!       — Так говорите…       — Пожалуйста, постарайтесь сейчас не донимать её на почве моего визита и… остального. Вы сами знаете, чего. Не надо. Если вам очень захочется, вы можете устроить ей сцену потом. Когда она восстановится. Дома. Не мне вам указывать, хотя я и считаю это нелепым. Но в данном случае… Помните, что её здоровье — прежде всего. Крайне важно, чтобы вы держали это в голове. Чувства проходят, отношения распадаются — а вся наша физиология, к сожалению, остаётся при нас навсегда.       — Да, да… Я умнее, Элина Леонидовна, чем вы думаете. Не волнуйтесь. Если Наталия и пострадает, то никак не из-за меня.       Разговор Анна не продолжает. Она закончила разговор. Не прощаясь, потому что уже попрощалась, она разворачивается и спешит ко входу.       Лисицына больше не имеет значения. В больницу Анна заходит одна. У неё колотится сердце. По пути ему лучше бы успокоиться, иначе Наталия поймёт, что она распереживалась — и припишет, чего доброго, причину Лисицыной… и тогда Лисицына вновь отравит своим присутствием их встречу; и тогда вновь будет много лишнего.       Больница ослепляет Анну чистотой и белизной. Перешагнув порог, Анна будто перешагнула порог между двумя мирами, как в книгах, и будто оказалась за гранью реального, — а там, позади, остались и грязь, и промозглый ветер, и Лисицына, все эти обстоятельства, из-за которых у неё болит голова. С разъедающим её чувством нереальности она надевает бахилы и сдаёт пальто в такой же стерильный, как и всё здесь, гардероб. Яркий белый свет режет глаза. Анна спутанно говорит девушке за стойкой администратора: «К Наталии Георгиевне…» Та даже не спрашивает фамилию. Предупреждена.       Белый коридор на втором этаже кажется бесконечным. Каждый шаг отдаётся в висках. Анна считает шаги, чтобы успокоиться. Пятнадцать, шестнадцать… а номера на дверях, бесконечных, белых, ведут её дальше и дальше: двадцать два, двадцать три, двадцать четыре.       Анна сосредотачивается то на шагах, то на цифрах — но фантазию не унять.       Слишком легко представить, как из двести тридцать восьмой палаты вывозят накрытое с головой тело.       Двести тридцать восемь. Увидев наконец табличку с этим числом, Анна останавливается. Осталось — войти. Всё будет кончено. Не останется тайн, и не о чем будет гадать: Наталия обнаружится там в том виде, в каком единственно может сейчас обнаруживаться. Жива ли, мертва ли, глубоко ли больна — она там.       Анна не спросила у Лисицыной, что с ней. Якобы не хотела разговаривать; не хотела слышать этот низкий, отменно поставленный, красивый в общем-то голос… На самом деле причина, конечно, не в том. Голос — не более чем звук. Самообман удавался лишь до этой минуты.       Она не имела к Лисицыной такого уж отвращения, пока они ехали вместе в такси. Правда такова: Анна понимала, что Лисицына ей ответит. Ответит с обычной своей прямотой — и знание, каким бы ни было, поселится в голове, и оттуда его будет не выбросить.       Понимала она, впрочем, и что уклониться от этого знания невозможно.       И вот время пришло. Коридор бесконечен, но бесконечно стоять в нём не выйдет. Анна делает восемь глубоких вдохов и входит, потому что иных путей лишена, — Наталия их ей не оставила.       Палата кажется Анне огромной. Может быть, это из-за белых стен. Стерильно, безупречно, не по-настоящему белых стен, сверху переходящих в потолок с такими же резкими холодными лампами, как в коридоре. Пол тоже светлый; в палате всё светлое.       Наталия лежит на белой, как стены и потолок, койке.       Она не поворачивается к Анне. Она вовсе не двигается.       Жива ли?       Анну мутит от белого цвета. В палате тихо. Должно быть, отмечает Анна некстати, это очень дорого — здесь лежать.       Наталия может себе позволить такую палату, будто с рекламной брошюры, чистую, с единственной койкой.       Увы, позволить себе бессмертие Наталия не может.       Анна с трудом выговаривает её имя — чтобы хоть что-то сказать; и даже речь здесь звучит как не по-настоящему. Анна едва узнаёт собственный голос.       — Анечка, — тихо отвечает Наталия.       Она лежит на спине. Руки — поверх одеяла. Лицо бледное, болезненное, — такой образ для Анны не нов; Наталия словно постарела на несколько лет — или просто стала выглядеть на свой возраст. Анна подходит, и лишь тогда она обращает на Анну взгляд. На сухих, бледных губах появляется улыбка.       — Анечка! — повторяет она. — Ты такая красивая…       — Я всё привезла, Наталия. — У Анны по щекам текут слёзы.       — Что привезла? А, моё… Конечно, в этом не было особой необходимости. Тут всё есть. И документы — есть. Теперь ведь всё так удобно устроено… Анечка, ты пойми: я очень хотела тебя увидеть. Почему ты плачешь? Всё хорошо.       — Хорошо?! — к слезам добавляется истерический смех. — Хорошо! Как же! Лучше не бывает…       — Сядь, если хочешь, — предлагает Наталия.       Анна послушно садится в светлое, как весь интерьер палаты, кресло у койки и достаёт из кармана бумажный носовой платок, чтобы вытереть, хотя в этом и нет смысла, лицо.       — Вы не представляете, как я испугалась.       — Я тоже, Анечка. Это было… быстро. Я только успела понять. Успела подумать, что это… конец. Сейчас — конец. Так не вовремя… О вас успела подумать… О тебе и об Элли. Так мало времени… и я не сказала…       — Не сказали что? — спрашивает Анна почти шёпотом.       Наталия не отвечает. На несколько секунд она закрывает глаза — как уснула.       — Наталия?..       — Да… я здесь. Только… мысли разбегаются. Всё плывёт. Извини, Анечка. Я просто устала.       — Почему… плывёт? Что с вами?       — Ничего страшного. Небольшое сотрясение… и врач ещё какое-то сложное слово упоминал… Забыла. Только ты не пугайся: они говорят, это пройдёт. Не умру. Я — не умру.       — Разумеется, вы не умрёте! Об этом даже думать нельзя!       — Нельзя, но разве не будешь думать?.. Тот, другой… Анечка, послушай: я столкнулась с другой машиной. Там был мужчина. Я не видела… Он не выжил. Говорят — пьяный. Врезался в меня… или это я в него врезалась? Не знаю. Не помню. Слишком быстро.       — Что теперь? Будут проблемы?       — Меня не обвиняют. Обвиняли, когда я не убивала Астора, а теперь — нет, — Наталия усмехается. — Такая жизнь. Моя жизнь — продолжается. Просто… какое-то время будет труднее. Когда меня выпишут… Анечка, ты меня дождись. Я тебя очень прошу: дождись.       — Не просите. Дождусь, даже если вы этого не захотите! Что вы придумали?..       — Ничего. Я не знаю, что со мной будет. Может быть, я и не восстановлюсь. Мне ведь уже… ну, не так я быстро и легко восстанавливаюсь, да и мои проблемы со здоровьем… Ты не обязана оставаться. Я просто хочу, чтобы ты меня дождалась. Сейчас мне очень нужны мои иллюзии.       — Я не иллюзия!       — Иллюзия. Прекрасная иллюзия.       — Я дождусь. И я буду с вами. При любых обстоятельствах — буду. По-настоящему. Без иллюзий. Помните это.       — Хорошо, Анечка.       Наталия слабо, но красиво улыбается.       Анна берёт её за руку. Слова кончились — остались жесты, и это единственный жест, который Анна может себе позволить.