Стёкла

      Анна приезжает в больницу ежедневно. Чуть реже — раз в два дня — это делает Элли.       Элли, не терпящая в обычное время поездок; всегда согласная разве что на такси — теперь она не брезгует метро и автобусом.       Она не может так часто платить за такси. Пусть она не живёт в нищете, как Анна до встречи с Наталией, но и достатком сверх нужд не хвастается. За сдачу квартиры и деревенского дома с участком она получает, по её словам, неплохие деньги — а потом тратит неплохие деньги на жизнь в центре города и на жизнь вообще.       «Не надо, — сказала она в последний раз, когда Наталия вновь предложила ей оплатить такси. — Я, — пояснила она, — отказываюсь не из желания показаться скромной. Такого желания у меня нет. Понимай, Натали, меня правильно: дело в том, что я могу проехать и на автобусе, и в метро, и вряд ли от этого чем-нибудь заболею». Она сказала: «Ты, Натали, совсем не умеешь распоряжаться деньгами».       «Я не обеднею, если заплачу пару раз за такси», возразила тогда Наталия.       Ей хотелось заплатить за такси. Ей хотелось создать для Элли условия. Показать: она это может. Лежит на больничной койке — но может.       Быть с ней в правильных отношениях выгодно.       Анна это давно поняла; а Элли… Элли таких выгод не нужно. Элли, насквозь зависимая, — Наталия бы устала перечислять, от чего! — одержима идеей своей независимости.       Такова её прекрасная иллюзия.       Прекрасная иллюзия Анны — любовь. Не любовь Наталии, нет, — но любовь её собственная. Эти чувства, которые она якобы испытывает к престарелой психопатке с частным домом и интересными числами на банковских счетах. Эта ревность к Элли, происходящая не от любви, потому что ревность не может происходить от любви, выходит из страха быть отстранённой от имущества Наталии.       Сама она, конечно, чувствует и мыслит культурно. Такова её культурная у себя в истоках натура. Прекрати Анна себя оправдывать — её руки мгновенно потянутся к шкатулке с лезвиями. И парой царапин на бёдрах не обойдутся.       Анна бы не вынесла правды.       Элли бы не вынесла правды.       Теперь Наталия видит в них много общего — в Анне и Элли. Главная общая черта — что они обе принадлежат ей.       Насчёт Элли можно было и сомневаться — до ночи перед аварией…       Прекрасная иллюзия Наталии — это то, что они обе принадлежат ей.       Правда в том, что Наталия и сама-то себе не принадлежит. У неё в собственности лишь то, что заверено государством. Правда, при особых обстоятельствах и это смогут отнять, поэтому собственность здесь можно назвать формальной. На самом деле у Наталии нет ничего и никого. Даже себя самой — в полной мере — нет. Иногда она находится при смерти; иногда не владеет собой, из-за чего вынуждена пить таблетки… которые дают ей иллюзии. Помогают искажать правду. Спасают от знания, с которым невозможно жить.       Теперь, лёжа на больничной койке, Наталия понимает всё это, как понимала в последний раз давным-давно, ещё в юности.       Тогда она не имела иллюзий. Не успела создать. У неё был паспорт с придуманным именем и неверным годом рождения, — как будто она старше, чем есть, — и не было будущего.       Она не помнит, когда родилась. В паспорте указан шестьдесят седьмой год. Значит, она родилась после шестьдесят седьмого — но насколько позже? Вспоминать об этом ей не приходилось слишком давно. Число выветрилось из памяти. Кажется, она сказала Астору, что ей восемнадцать… или что двадцать? От усилия, которое Наталия прикладывает, чтобы вспомнить, возвращается боль в голове.       Это, разумеется, значения не имеет. С тех пор прошло много лет.       Много лет назад Наталия отказалась от той, кем родилась.       От той, кем она родилась, вряд ли у кого-нибудь были причины не отказываться. Она создавала много проблем; она была ненормальной. Из детского дома её выживали как только могли, сплотившись всем коллективом. Сейчас психологи бы сказали, что к ней требовался особый подход. Может быть, назначили бы коррекционного педагога. Но тогда, в семидесятых и восьмидесятых, время было другое.       Сама она от себя отказалась легко. В ней не было ценности. Она ничего не теряла.       Ценности так и не возникло. Всё, что есть в ней теперь — ненастоящее. Бессмысленное. Пустое.       Не важно, что написано в паспорте.       Не важно, какие мысли болтаются в её больном от рождения мозгу.       Белый цвет режет глаза. Наталия находит это форменным издевательством — то, что в палате, да и за дверью палаты, и в других кабинетах, всё белое. Она лежит на спине и смотрит в потолок, потому как может только лежать на спине и смотреть в потолок. Если закрыть глаза, в первые секунды будет легче, но на смену белому издевательству придут такие образы, что белая палата покажется спасением.       Она не помнит, сколько так лежит. Два дня? Месяц? Время как будто остановилось.       Когда к ней приходят, оно вмиг разгоняется до немыслимой скорости. А потом опять останавливается — почти сразу.       Белизна давит невыносимо. Наталия всё-таки закрывает глаза. Может быть — проваливается в сон; может быть — куда-то в иное пространство сознания. Оттуда её возвращает шум, в котором не без труда она разбирает шаги. Шуршание бахил. Ещё другие, не важные для осмысления звуки. Наталия открывает глаза.       У койки стоит Элли.       На невыносимо белом фоне она будто сошла с картины в спальне Наталии; и от этого её вида в груди у Наталии всё сжимается.       Элли. Та самая Элли. Из прошлого. Из консерватории. Элли с фотографий. Элли с картин.       Она просто стоит. Стоит и смотрит своими огромными глазами, прекрасная до кровоизлияния в мозг.       — Ты как? — вдруг спрашивает она.       В её устах этот вопрос звучит неуместно.       — Я? — Наталия пытается усмехнуться, но выходит криво, болезненно. — Как видишь, пока жива.       — Твой врач, прежде чем выгнать меня, сказал, что не стоит так волноваться.       — Ты разговаривала с моим врачом.       — Конечно! И сегодня, и до этого разговаривала. Кажется, я его раздражаю.       — Интересно, чем?       Элли, как обычно, чужого сарказма не понимает.       — Тем, что задаю много вопросов. Тем, что задаю вопросы, на которые у него должен быть ответ, но на которые он мне не может ответить. Вот я в который раз, Натали, убеждаюсь: что государственные врачи, что частные!.. Палата у тебя хороша, с этим не спорю. Но какая организация…       — Элли, — Наталия старается говорить в прежнем тоне, но плохо контролирует свою речь — и теперь получается слишком мягко. — Хорошая организация. Со мной тоже всё хорошо. Он верно сказал: не волнуйся.       Элли садится на стул у койки — резко, словно ноги вдруг перестали её держать. Утром там сидела Анна. Теперь — она. Наталии кажется, будто утро было давным-давно, никак не сегодня, и Анна не появлялась уже целую вечность; утром же казалось, что целую вечность не появлялась Элли.       — Я и не волнуюсь! Я совершенно спокойна. Мне просто нужно знать, что происходит. Ты ведь сейчас не можешь ничего контролировать, а с ними со всеми по-другому нельзя!       По голосу не сказать, что она не волнуется — и уж тем более она не «совершенно спокойна». Легко представить, как до этого она говорила с врачом. Наталии хорошо знакома эта её манера говорить быстро и резко, с напором, какой мало кто выдержит.       В молодости её голос звучал иначе — но интонации были те же; мимика была та же; всё было то же — кроме, конечно, возраста. Наталия вдруг увидела это как никогда ясно. Элли изменилась со временем, однако не в главных чертах; и то чувство, с которым Наталия слушала в консерватории её голос… то чувство, которое запомнилось навсегда, — оно тоже осталось прежним. Образ Элли вызывает его, как вызывал и тогда, затрагивая в Наталии что-то неосознаваемое, глубоко спрятанное, быть может — подавленное, но по сей день живое.       От этого много лет назад Наталия тоже отказалась.       Элли пересказывает беседу с врачом. Слушая, Наталия слышит обрывки фраз, отдельные слова — но не всё сразу; незаметно её охватила такая беспросветная, перекрывающая всё на свете тоска, что сил поддерживать разговор не осталось.       Тогда, в молодости, она отказалась от себя — но не учла одного: это невозможно. Как Элли осталась собой, прежней, давней Элли, которая всего-навсего постарела, так и она, Наталия, прожила целую жизнь, чтобы здесь, на больничной койке, осознать себя той же перепуганной от всего на свете девочкой.       Такова правда — и в эту минуту Наталии кажется, что и она правды не выдержит.