Стёкла

      — Как же всё это…       Анна осекается, не в силах подобрать слово. Глупо? Мелко? Ничтожно? Всё это яйца выеденного не стоит, так она могла бы сказать, однако и такое выражение будто бы не подходит; нужное слово ускользает, хотя кажется, что вот-вот Анна ухватит его за хвост.       — Это, — повторяет она, — это… Да что ты смотришь!..       Тут же она начинает смеяться. Ну что за нелепица! Одно другого не лучше! Сидит перед портретом молодой Лисицыной и говорит с ним, как будто это и не портрет вовсе, — как будто это, к примеру, экран, через который они беседуют по видеосвязи. Как всегда, Лисицына с лицом барочной Девы Марии смотрит на неё и вместе с тем мимо неё, как бы сквозь неё.       «Из-за тебя всё», — вертится у Анны в уме, но почему-то перевести это, пусть она уже и взялась говорить с портретом, в речь не выходит.       Нет, откликается где-то глубоко мысль. Не из-за неё. Взгляни трезво! Раскрой глаза, наконец! Что Лисицына! Лисицына не просила Наталию так зациклиться на себе. В сущности, она женщина редких духовных качеств. Симпатии к ней у Анны, разумеется, не возникло, — это и невозможно, и нет в ней ничего симпатичного, кроме разве что остатков, просто биологических, красоты с портрета, — однако чувство, которое появилось теперь, немного похоже на уважение.       Глядя на Лисицыну трезво, Анна вздыхает.       Лучше бы всё было из-за неё. Будь Анна глупее, она могла бы нарисовать у себя в голове такую картину и, защищаясь от правды, поверить, что ни капли не заблуждается.       Так бы поступила Марина. Так бы поступила Людмила. Кто угодно — но не Анна; и как бы ни оттягивала Анна момент, когда придётся утвердить страшное знание, оттягивать вечно не выйдет, потому что это знание уже давно в ней сидит. Нет, — на Лисицыну вины не повесить. К Лисицыной ничего не прилипает, — в то время как к Анне липнет, кажется, всё подряд.       Правда в том, что ни к чему искать виноватых. Всё есть так, как есть. Наталия могла умереть, Наталия в самом деле могла умереть — так что за забота, кого она любит? Перед смертью нет разницы, кто что чувствует, кто куда и от кого ехал и кто как провёл ночь. Нет разницы, кто виноват. В конце всё свернётся в небытие.       Анне кажется, будто уже — конец. Будто уже всё свернулось.       Хотя Наталия идёт на поправку. Ей разрешили ходить. Скоро она вернётся: живая — и не важно, с какими чувствами.       Пусть любит кого угодно, лишь бы жила.       Пусть хоть гарем соберёт.       Анна вытирает пыль с портрета Лисицыной. Аккуратно проводит влажной тряпкой по раме, стараясь не пропустить ни миллиметра. Лисицына безучастно пялится сквозь Анну; она остаётся в ином, собственном мире, там, где Наталия воображает её святой. Эта версия Лисицыной — плод фантазии. И отчего Анна злилась, что она здесь висит? Не злится ведь Анна, в конце-то концов, из-за других картин в доме — а их здесь, должно быть, не меньше сотни! Вдобавок портрет, этого нельзя не признать, удачный. Одна из лучших работ Наталии. То, что Наталия делает с цветом, не вмещается в сознание далёкой от живописи Анны, однако даже она может определить: это кое-что гениальное. Теперь Анна видит портрет, на который кидала взгляд столько раз, по-новому, как не видела до сих пор. Портрет её гипнотизирует. Лисицына — «Дева Мария»! — гипнотизирует; и вот Анна стоит с тряпкой в руке перед ним и не может от него оторваться. Кажется, будто во взгляде «Девы Марии» скрыто нечто тайное, грандиозно-фундаментальное, каким-то образом теперь доступное Анне, — она ещё не может понять, что, но уже может почувствовать. Этот взгляд, не устремлённый на неё, пронзает её насквозь. Подцепляет что-то внутри, словно крючком, и крепко, но ненастойчиво тянет.       Настоящая Лисицына увидела гениальность здесь прежде Анны. Может быть, её тоже что-то подцепило и потянуло, словно крючком.       Может быть, и для неё оказалось не важно, что на портрете изображена она.       Может быть, это вообще не имеет значения.       Усилием воли Анна отводит взгляд. Ни к чему так стоять: у неё много работы. Она и потом успеет подумать да посмотреть. Сейчас же всюду в комнате пыль, которую нужно убрать, пока не вернулась Наталия, — как раз для того, чтобы она вернулась из стерильной палаты в пусть не стерильную, но чистую комнату.       Ей будет приятно. Здесь не нужно гадать. Обычно чистота в доме поддерживается плохо. То тут, то там можно обнаружить тонкий слой пыли или не вполне свежую паутину. Двум женщинам, одна из которых замечает подобные вещи лишь иногда, когда ничем не увлечена, за каждым углом в таком большом доме не уследить.       В спальне Анна протирает от пыли, даже там, где её будто бы нет, всё, до чего может дотянуться.       Она едва замечает, как переходит, хотя и не планировала, к мытью окна.       К ночи сил у неё не остаётся даже на то, чтобы поужинать или, как это положено, ощутить голод, зато в доме появилось много безупречно чистых, почти как палата в больнице, мест. Книжный шкаф в гостиной, правда, ещё предстоит разобрать. Книжный шкаф подождёт до завтра. Его нужно вымыть изнутри. Протереть от пыли каждую книгу. Это ответственный труд. Анна не может поступать с книгами безответственно, поэтому заставляет себя прерваться. Она вспоминает, что не поужинала, но заниматься ужином, даже думать об ужине теперь тяжело. Вместо него можно принять снотворное, которое хранится в комоде Наталии и без которого Анна не спит с тех пор, как не отговорила Наталию ехать к Элли.       Отговорить она бы, конечно, могла. И у Наталии бы хватило ума послушать. Нужно было лишь вытерпеть первый порыв. Лисицына бы справилась — с чем ей там приспичило справиться!.. — и сама. Она дожила до седьмого десятка, показав большую самостоятельность. С ней бы не случилось беды, — а если бы даже случилось, разве это забота Наталии?       Наталия не должна заботиться ни о ком, кроме себя. У неё слабая психика. Шизоаффективное расстройство. В документах из комода Анна подсмотрела диагноз — только не смогла понять большую часть записей: там, кроме этого почти не известного ей расстройства, указано что-то ещё. По бумагам от врачей ясно, что Наталии не следует срываться с места по ночам и уезжать к Элли. Это лежит на поверхности. К такому выводу Анна приходит легко. Здесь можно обойтись без точных диагнозов: хватит того, что у Наталии слабое здоровье.       В конце концов, в её возрасте нужно себя беречь. Даже будь она здоровым во всех отношениях человеком — всё равно нужно. И если самой ей не справиться, то справляться должен кто-то другой. Анна. Анна должна справляться.       Анна, которая некогда не уберегла мать.       На кровать в спальне Наталии она ложится не переодевшись: менять или просто снимать одежду нет сил. Теперь очевидно, что она переоценила свои возможности. Прежде она, разумеется, уже делала здесь уборку — и полы мыла, и окна, но она всегда ограничивалась чем-то одним. Полом в гостиной. Кухонным столом. Подоконником. Люстрой. Отдраить полдома в один присест — идея, к которой она ни разу не приходила и к которой бы в здравом уме не пришла.       Это не квартира, где она жила в прошлой жизни. Ту квартиру можно было вымыть за день. Анна возможностью, впрочем, пренебрегала. Пожалуй, завтра у неё всё тело будет болеть.       Она запивает таблетку позавчерашней водой из кувшина и вскоре засыпает, даже не сняв очки.