Стёкла

      Наталия возвращается на следующий вечер.       Её должны были выписать позже. В сущности, врачи полагают, что ей лучше побыть у них. На то у них две причины: здравомыслие и её банковский счёт. Чтобы воспользоваться вторым, удобно апеллировать к первому. Однако Наталия Легран уходит, когда сочтёт нужным.       Таково её законное право, которым она наделила себя сама.       — Я имею на это право, — говорит она Анне. — А вот они не имеют права меня держать. Им бы, разумеется, хотелось держать меня там как можно дольше. Они придумали бы сотню причин. Только я больше не могу тратить на это время.       Ходит она уже без труда, хотя с лица ещё не сошла болезненная бледность, а движения иногда выходят неловко. Дрожь в руках Наталия объясняет лекарствами: это, мол, побочный эффект. Ведь теперь она вынуждена принимать сверх привычного.       — Ничего страшного, — она говорит. — Пройдёт. Всё пройдёт. Мне нужен покой, вот и всё. В больнице не может быть никакого покоя.       — Так уж и никакого? Одиночная палата… всё равно что в гостинице, — отвечает Анна, ещё сбитая с толку её появлением.       Наталия появилась внезапно, не предупредив, не потребовав помощи.       Договорённость была иной. Анна приедет в больницу. Поможет собраться. Отведёт Наталию к такси. Проследит, чтобы ничего не случилось. В поездке может всё что угодно произойти. С Наталией, даже без травм головы, — может.       Теперь это ясно как день.       За Наталией нужен присмотр. И доверить его она сможет лишь Анне — единственной, кому на неё не плевать.       Такая картина сложилась для Анны. Наталия не сможет выгнать её или заменить Лисицыной. Здесь подойдёт только Анна: молодая, крепкая, в неплохой физической форме. Увлечённая Наталией так, как не может быть увлечён никто — просто потому, что никто не может её понять так, как Анна.       И пусть себе любит Лисицыну, — решила Анна накануне. Нуждаться-то всё равно будет в ней. Любовь — конструкция зыбкая и, по сути, бессмысленная. Хотя сама она любит Наталию. Но этому можно найти настолько прозаичное объяснение, что станет противно; и для того, чтобы Наталия в ней нуждалась, чтобы любила, если угодно, её, прозаичная основа тоже найдётся.       Что до Лисицыной… Лисицыной Наталия не нужна так, как Анне. Не нужна и нужной не станет: у неё всё иначе! Сейчас Анна готова поднять себя со своей ревностью на смех.       Наталия будет нужна Лисицыной, пока у них есть общее дело. Нетрудоспособность любой из них сведёт всё их общее к пустоте. Конечно, если бы, упав с лестницы, Лисицына сломала позвоночник или шейку бедра, их общее было бы сведено к пустоте быстрее — в момент.       Анна не жалеет, что этого не случилось. Ведь тогда бы, восхищённая своей ненаглядной Элли, Наталия не ограничилась пощёчиной.       Может быть, она бы и не выгнала Анну — но инструменты и навыки, чтобы причинить по-настоящему сильную боль, у неё есть.       Её коллекцию садомазохистских инструментов Анна мыла, хотя это как будто не требовалось, и приводила в порядок позавчера.       Мысли о том, как Наталия опасна со всеми этими инструментами в доме, со своим характером и со своей медицинской картой, отчего-то вызывают в Анне не страх, который кажется верной, закономерной реакцией, а приятное замирание в грудной клетке.       Иногда где-то на краю сознания мелькает идея, что лучше бы Лисицына сломала позвоночник или шейку бедра.       — А разве возможен отдых в гостинице? — усмехается Наталия, и Анна пожимает плечами: в гостиницах она не жила.       Наталия говорит:       — Нельзя отдохнуть в общественном месте. Вспомни, Анечка: много ли ты отдыхала в детдоме? В колонии?       — Это же совершенно другое!       — Всё одно. Везде шум. Везде система, в которой ты не выживешь, если не впишешься. Звуки. Которые имеют право, где бы ты ни была, к тебе проникать. Кто угодно может к тебе войти: врачи, надзиратели. Одно, Анечка, всё одно! Я ненавижу больницы почти так же, как ненавижу гостиницы. Никогда не могла там спать. То ли дело Астор — он сразу же начинал храпеть, ничего ему не мешало.       Анна морщится, потому что жить в одной комнате с храпящим ужасно, и говорит, что после дороги Наталия должна отдохнуть. Здесь — не гостиница, не больница, не колония, и здесь никто не станет храпеть, и никто не станет вторгаться. Пожалуй, это и впрямь полезнее, чем лежать в больничной палате. Анна, увы, подготовиться должным образом не успела, но она быстро что-нибудь приготовит и принесёт ужин в спальню.       Наталия уже твёрдо стоит на ногах и говорит вполне твёрдым голосом. С ней всё в порядке — только ей следует отдохнуть.       — Нет, — Наталия качает головой, — это потом.       — Вы ужинали?       — Обедала. Анечка! Ты, пожалуйста, не волнуйся. Как видишь, я жива и здорова. Приехала сама. У меня и голова больше не кружится — разве что иногда… да так бывало и раньше!.. Сейчас тебе не нужно для меня ничего делать. Чем ты занималась, пока я не пришла? Вернись к своему занятию. А я должна срочно кое-что записать. Не держи меня, иначе я всё забуду.       — Забудете что?..       Не ответив, Наталия быстро, едва не бегом, подходит к роялю; так же быстро, но ловко и бесшумно, как Анне не удаётся, поднимает крышку.       — Нет времени. Включи диктофон.       — У меня телефон там, в комнате…       — На моём включи! Достань из сумки! Сумка в прихожей! Быстро, Аня, я тебе говорю — быстро!       На этой фразе она делает крещендо — не до крика, но до громкого командного голоса.       Анна послушно идёт в прихожую и послушно возвращается с телефоном. Теперь Наталия должна продиктовать ей пароль для разблокировки экрана. Без этого не получится включить диктофон. Однако в тот же момент, когда она открывает рот, чтобы задать вопрос, обнаруживается, что экран и не заблокирован: бездумно, автоматически проведя по нему пальцем, Анна открывает разблокированный экран.       Не успев задуматься об уместности, Анна констатирует:       — Вы убрали блокировку.       — Что? А, это… — отзывается Наталия из-за рояля. — Да, я… на всякий случай. Там, в больнице. Подумала — если, например, я не вернусь… или если вернусь, но не в том состоянии, если ты понимаешь, что я имею в виду, — это чтобы ты могла зайти во все мои банковские приложения… и остальное.       Пока она говорит, Анна находит приложение для записи звука — делая вид, будто услышанное её не трогает; будто найти приложение для записи звука важнее.       — Вы… Наталия… Вот. Диктофон. Всё. Я открыла. Вы потом заблокируйте всё обратно. Ни к чему… держать так, чтобы кто угодно мог… Наталия, вы ведь вернулись. Нельзя забывать, какой рассеянной вы бываете. Обязательно заблокируйте телефон. Что вы вообще придумали…       — Это сейчас не важно! Включай.       Анна включает. Правда, она не успевает включить, когда Наталия начинает играть, и запись остаётся без первых нот. С этим ничего не поделать. Всё, что теперь может Анна, — это положить телефон на стол и уйти, как хотела Наталия, возвращаться «к своим занятиям». Однако она стоит и слушает. Стоит и смотрит: Наталия, кажется, по своему известному обыкновению забылась; за секунду музыка захватила Наталию с головой; и вряд ли теперь она помнит о диктофоне, о телефоне, об Анне, — для неё остался лишь звук, который с нечеловеческой грацией она то вырывает, то аккуратно вытягивает из клавиш. В лицо ей медными прядями лезут несобранные волосы, но она не отвлекается даже на то, чтобы заплести их или хотя бы заправить за уши.       Она не смотрит на клавиши — это ей ни к чему. Глядя вперёд, она ничего не видит. Щемяще-тоскливая мелодия, какую уместно бы было сыграть на гобое или на флейте, сталкивается с бурным потоком пассажей, то мрачных, от которых Анне становится не по себе, то неожиданно мажорных, ярких, блестящих; мелодия под их натиском ломается, трансформируется, и звучит теперь болезненно, страшно, а потом вовсе распадается на несколько переплетённых замысловатой полифонией голосов.       Когда она заканчивает и взмахом руки велит Анне прекратить запись, её глаза блестят, а дыхание неровно: знак крайнего возбуждения. Анна сохраняет почти двадцатиминутную запись, жалея, что послушала Наталию и не принесла из спальни свой телефон. Тогда бы позже она могла переслушивать. Уж ей-то известно, как бывает с творениями Наталии. Их записывают, на диктофон или на бумагу, а затем могут забыть, потерять, уничтожить или просто ни разу более не исполнить.       Но — поздно. Запись сделана, и сделана так, что Анна ею распоряжаться не может. Наталия закрывает рояль. Она всё сказала. Можно возвращаться в больницу. Можно ложиться спать. Всё что угодно — теперь без разницы! И тут же она оказывается смертельно уставшей; и тут же она вспоминает, как тяжело было ехать в такси. Она выдержала поездку только благодаря этой навязчивой музыкальной теме — если бы не сыграла, не записала, то сошла бы с ума.       Теперь, разумеется, ей видна мимолётность творческого порыва. Но в самом порыве жизнь останавливается.       Она отмахивается, когда Анна заговаривает про гениальность. Какая тут гениальность!.. После такой тяжёлой дороги ей нужно прилечь. Непросто сидеть в такси, когда в памяти то и дело мелькают образы, связанные с аварией. Наталия вытерпела это только из-за того, что музыка у неё в голове звучала почти как галлюцинация. Иногда казалось, что она слышит музыку, а не воображает её.       — Нужно сходить в аптеку? — спрашивает Анна, следуя за Наталией вверх по лестнице и с неоправданным в общем-то беспокойством наблюдая, как бы она не оступилась, не пошатнулась, не упала.       — У меня всё есть. Разве только если тебе что-то нужно…       — Неужели вам не прописали ничего нового?       — Ничего такого, чего до сих пор не прописывали и чего бы у меня не хранилось.       — В той коробке, где почти всё просроченное?       — Ой, Анечка… Совсем нет на это сил! Я про сроки не думала. Достань, посмотри. А я… мне нужно прилечь; вообще-то и так долго ходить мне не слишком рекомендовано…       — Где у вас выписки от врачей? В сумке?       — Не знаю. Может, остались там. Хватит об этом. Хватит! Таблетки, врачи, бумаги… Да я уже там была готова их всех передушить, так мне это всё…       — Хорошо. Позже разберёмся. Вам, полагаю, всё-таки нужно поужинать…       — Я скажу, когда будет нужно.       В спальне она позволяет Анне помочь ей раздеться и надеть домашнее платье. Убедившись, что она легла на кровать и что ей ничего, с её слов, не нужно, Анна поворачивается к двери, чтобы уйти, однако Наталия её останавливает:       — Не уходи.       — Да я хотела…       — А я хочу, чтобы ты сейчас была здесь. Ложись со мной.       Анна не спорит. Ей и самой хотелось лечь с Наталией. Обнять её — как до аварии; как в больнице нельзя ни лечь, ни обнять. Теперь это не только позволено, но и велено.       В этот момент для Анны нет более важных дел.       — Я по тебе очень сильно скучала, — говорит Наталия почти шёпотом. — Пусть ты и приходила, и звонила… всё было не то.       — Не попадайте больше в больницу, и тогда я всегда буду рядом, Наталия.       Наталия улыбается. Её улыбка так прекрасна, что Анна готова заплакать.       — Постараюсь.       Она смотрит Анне в глаза.       — Я очень сильно скучала, — говорит она. — Я очень сильно тебя люблю, Анечка.       А затем она добавляет:       — И Элину я люблю. Вас обеих. По-разному. Но одинаково сильно.