Стёкла

      — Ой, Натали! Что ты творишь с гармонией…       Элина улыбается, и хотя она старается придать улыбке насмешливости, у неё не выходит — как и всегда, если она берётся что-то изображать на своём живом и выразительном, но до абсурдной непосредственности честном лице. Видно, что она улыбается не с тем чувством, которое хотела бы показать, и не с тем, которое привыкла показывать.       Она садится за рояль, чтобы ещё раз прослушать гармонию. Поднимает крышку.       Наталия наблюдает, как её Элли, не спросив разрешения, садится за её инструмент; как ставит перед собой рукопись и как принимается искать фрагмент на бумаге.       Нужно потрудиться, чтобы всё верно расшифровать. Композитор, подобно классикам, писал без расчёта на то, что поток его сознания кому-то придётся впору. Так говорит Элина, листая тетрадь. Натали-то всё же не классик! Первое, что стоит сказать о Натали и что волнует её публику в последнее время: она жива! Она жива — и время от времени она наблюдает, как другие (иначе говоря — Элина) демонстрируют интерес, разбирая её каракули.       — Может быть, я попрошу Анну, чтобы она набрала это всё на компьютере, — отвечает Наталия с элегантным безразличием.       Внимание Элли к пьесе греет её изнутри, однако лишнего она не покажет.       — О, разумеется! Девочка с тремя классами музыкальной школы двадцать лет назад в момент расшифрует твою эту вязь.       — Не с тремя. Побольше.       — Тремя с половиной. Это меняет дело. Натали!.. Ты ведь знаешь, для меня всё одно: что три класса музыкальной школы, что восемь. Их так учат, что они и после консерватории с листа не умеют читать. Пьесу обязательно нужно набрать, это совершенно гениальная вещь, — но лучше обратиться к кому-то другому. Да к той же Луизе Третьяковой. Она постоянно читает чьи-то автографы.       — Не стоит. Анечка мне уже помогала с набором. Вообще-то я могла бы сама, но я ничего не понимаю в этих программах. Ей проще.       О том, сколько Анечка ошибалась, пока не стала внимательнее, Наталия умалчивает.       О том, как за одну ошибку ей полагался один удар плетью, — тоже.       И уж тем более Наталия не расскажет Элине о том, как Анна ошибалась специально.       Хотя было бы забавно, проскальзывает в уме Наталии, рассказать.       — К тому же я всегда смогу ей помочь, — добавляет Наталия вместо этого. — Нет, сюда ни к чему привлекать посторонних.       Ловко и твёрдо Элина берёт найденный наконец-то аккорд. С роялем она обращается почти что как пианистка.       — До-бемоль мажор… а что это такое… вот этот бекар… серьёзно?! — бормочет она, как будто уже забыв про Наталию.       Наталия смотрит. Сидит на диване — и смотрит: молча, неподвижно.       Скажи ей кто-нибудь ещё год назад, что Элина Лисицына — всё та же Элина Лисицына, вечная Элина Лисицына! — будет увлечённо разбирать в её доме гармонию её пьес, Наталия бы ответила на издёвку издёвкой. Но вот Элина Лисицына здесь. На ней лёгкая розовая блузка и серая юбка немного выше колен, обтянутых тонким капроном. Её фигура не та, что прежде, но у неё красивые ноги — и она их показывает; здесь даже можно вообразить, будто из тайных, скрытых ею самой от себя побуждений она их показывает Наталии.       Воображать — труд пустой. Этого нет, так что Наталия гонит это из головы, пусть это и закрадывается туда при всяком удобном случае. Дело в том, что Элина одевается так, как Элина одевается. Ей всё ещё есть что показать, и она не брезгует короткими юбками, туфлями на каблуках — которых, правда, с некоторых пор больше не носит. Юбка с блузкой, очевидно старые, но хорошо сохранившиеся, ей узковаты, но не настолько, чтобы их не надеть. Она не показывает Наталии фигуру — она показывает самой себе, что хорошо сохранилась вместе с юбкой и блузкой, и не в одежде причина того, что она всё ещё сносно выглядит. У неё опять отросли волосы — серебро под искусственным блондом.       Наталия расстёгивает ворот платья. Стало жарко. Или это её бросило в жар?       — А это что за аккорд… что-то субдоминантовое… Натали, скажи, что ты здесь написала?..       — Понятия не имею, — честно отвечает Наталия.       Гармонический анализ она не делала. Ей ни к чему. Это забота Анны, которая учится, и забота Элины, которая не слушает музыку без анализа. Уже, должно быть, и не умеет.       Что до Наталии — Наталия просто писала. Записывала то, что услышала внутренним слухом.       Такая музыка звучала у неё в голове. Анализ — дело музыковедов.       Наталия спрашивает:       — Ты не против, если я открою окно?       И Элли отмахивается, будто к ней прицепились с такой ерундой, в какую и на секунду включаться не стоит. Не услышав возражений, Наталия открывает окно. Прохладней от этого не становится, потому что жар идёт не снаружи, а изнутри неё.       Элина, кажется, тоже не заметила изменений.       — Это не аккорд.       Голос Анны раздаётся внезапно. Никто не заметил, как Анна вошла. Наталия была занята окном и Элиной; Элина была занята музыкой. Анна появилась тихо — в белом платье, с распущенными волосами, оттенок которых почти совпадает с оттенком краски на волосах Элины и по которым, как и у Элины, видно, что, во-первых, от природы её волосы темнее, а во-вторых, она давно их не красила.       У Наталии некстати мелькает мысль, что человек посторонний и не слишком внимательный мог бы, пожалуй, даже принять их за родственниц.       — Не аккорд? — Элина отрывается от рояля и резко поворачивается к Анне. — Почему это не аккорд? Конечно, аккорд! Какое-то обращение. Я только не могу понять, обращение чего. Здесь, видите ли, очень интересное место…       — Не обращение, Элина Леонидовна. Вот дальше — обращение, самый обычный секундаккорд.       — Дальше я вижу сама, уж поверьте! Мне дальше всё ясно. Меня заинтересовал именно этот фрагмент.       Элина удостаивает Анну продолжительным взглядом снизу, с банкетки, вверх.       Та теперь стоит рядом. Элина как будто не видит в ней источник опасности.       — Может быть, вы и правы. Молодец. Вы, наверное, уже это знаете, но Наташа у нас решила поиграть в далёкого от простых смертных творца, у которого ничего спросить не возможно. Но что здесь происходит в гармонии, Аня!.. Очень интересное произведение. А она, — Элина кивает в сторону Наталии, — о нём, как всегда, просто забудет. Написала, забыла — и делайте что хотите!       Её возмущение вызывает у Наталии усмешку. Она, конечно, права. Наталия пишет, когда не может не написать, и редко к чему возвращается спустя время. Анна отвечает, что так писали и классики. Вот, например, вспомним Баха. Это мы теперь с его работами носимся — а он не носился, и Наталия тоже со своими не носится. Дело создателя малое: создавать.       Элина говорит, что её особо привлёк ещё один фрагмент — ближе к концу, и там дело уже не в гармонии. Она быстро, с опасностью для тетради, перелистывает страницы в поисках. Её раздражает, что ей приходится что-то искать. Можно было хотя бы пронумеровать страницы. Или писать поразборчивее.       Анна берёт стул и садится рядом.       Им обеим есть что сказать. Впервые между ними сплетается разговор о музыке. С особенным удовольствием Наталия отмечает, что предмет столь живой беседы — её, Наталии, музыка, пусть она, Наталия, эту музыку такой уж примечательной не находит. Она писала подобное много раз. Здесь нет новых приёмов. Здесь ничего нового нет.       Хотя в момент создания музыка казалась ей гениальной.       Так происходит всегда. За восторгом наступает прозрение. Сейчас она готова сказать, что лучше бы с той же энергией её девочки занялись Бахом.       Но она молчит. Разумеется, она молчит. Она сидит на диване и то ли слушает, то ли, не слушая, наблюдает. Вообще-то суть беседы не имеет значения. Пусть хоть о погоде заговорят. Элина играет на её рояле её пьесу. Её Анна перебивает: «Там же скрипичный ключ» — и обе смеются.       Как будто не было инцидента с лестницей.