Стёкла

      Теперь Элина приходит почти каждый день.       Никто не вспоминает об инциденте с лестницей — во всяком случае, вслух. Элина приезжает на такси, а Наталия встречает её с улыбкой, которую могла бы сдержать, только если бы собрала в кулак всю волю и все актёрские навыки.       Она позволяет себе не собирать. В улыбке нет ничего плохого. Такая улыбка ей очень идёт! Одно из самых удачных выражений её лица — и одно из самых трудных в исполнении, когда губы не растягиваются в улыбке сами.       Можно сделать вид, будто она просто хочет казаться милой.       Если её спросить, то она придёт в замешательство, ведь признаваться, что просто хочешь казаться милой, в обществе тоже не принято. Пожалуй, она не найдёт для ответа слов. Ей кажется: она должна объяснять свои чувства. Словно бы без объяснений испытывать их нельзя, а с ними, особенно если найдётся аргумент потвёрже, — можно.       Разумеется, казаться милой она не хочет. Тем более, перед Элли. Милой быть выгодно перед кем угодно, только не перед ней; Элли-то за подобное только на смех поднимет.       На улыбку Элли редко отвечает улыбкой, у неё нет привычки отзеркаливать выражения лиц, но иногда такое случается, и от её улыбки Наталии делается так хорошо, будто дело не в улыбке — в таблетке, из тех, которые она была бы не прочь пить не курсами и в особых случаях, а каждый день, но по рекомендации психиатра не может.       «У меня есть к тебе просьба», — собирается сказать ей Наталия, когда в очередной раз она проходит в дом без улыбок, но в последний момент, передумав, меняет формулировку:       — У меня есть для тебя предложение.       Элина устремляет на Наталию взгляд — спокойный, без выражения, из тех взглядов, которые многие склонны находить жуткими или же неуловимо неприятными. Взгляд, каким будет смотреть и сама Наталия, если оставит контроль над лицом.       — Да? — спрашивает Элина вместо того, чтобы спросить: «Какое?»       — Я хочу, чтобы сегодня ты позанималась с Анной.       — С Анной? Чем?       — А как ты думаешь, Элли? Вокалом. Не бесплатно, разумеется: я тебе заплачу.       — Зачем мне с ней заниматься?       — Ей будет полезно. Поверь, я в самом деле здесь вижу необходимость. Она очень талантлива — и учится очень быстро. В этом есть и моя педагогическая заслуга, — Элина фыркает, но Наталия делает вид, будто не заметила. — Я считаю, что для её развития будет крайне полезно, чтобы ей дала мастер-класс певица твоего уровня.       Элина напоминает:       — Я завязала, Натали. Я больше не преподаю.       — Мастер-класс. Просто мастер-класс. Ты знаешь, что это? А оплата будет достойной. Пусть у меня и нет таких денег, какими я бы могла оплатить твою услугу по справедливости…       — Верно. У тебя нет таких денег. Впрочем, мне деньги и не нужны.       — Тогда что я могу предложить взамен?       — Ничего. Я согласна, но я соглашаюсь по доброте душевной. Потому что вот такая я безотказная. Не знаю, что это может дать твоей Ане, — точнее, не знаю, что твоя Аня сможет у меня взять; но раз ты просишь…       Лёгким кивком Наталия соглашается: да, она просит — и отказа бы не приняла. Ей нужно, чтобы с Анечкой позанимался педагог. За этим не стоит умысла, кроме умысла сделать Анечку лучше. Элли она говорит, что из Анечки, возможно, даже могла бы выйти певица. Все данные для того есть; и всего-то лет пять тяжёлой кропотливой работы…       — Пять лет?! — со смехом перебивает Элина. — Натали, с тобой всё хорошо? Десяток — минимум!       — Ты с ней ещё не работала. Она в самом деле учится очень быстро.       — Вот при таком условии, что она «быстро учится», десятком и обойдётесь. Иначе — не доживёшь.       — Ну спасибо!       — Я говорю как есть, Натали. То, что твоя Анечка хочет петь… или ты хочешь, чтобы она пела… не важно, это всё ничего, абсолютно ничего не значит и не меняет.       — Да только это что-то и значит! Хочет петь — значит, будет петь.       Элина не стоит на своём. Она уже согласилась.       Можно считать, что она согласилась сразу, попросту не сказав Наталии «нет».       — Только учти: для неё это не будет приятно, — говорит Элина. — Я с ней не буду сюсюкать только из-за того, что она грамотно устроила свою личную жизнь.       — Ничего. Она справится.       — И не захочет меня убить?       — Не бойся. Я же сделала ей внушение. Будет плохо себя вести — окажется в такой ситуации, в какой ещё не оказывалась.       — Так вот почему она теперь со мной столь любезна.       — Не думай об этом, Элли. Это моя забота. Твоя — принести профессиональную пользу.       Элина не возражает.       Её реакцию на Анну Наталия находит про себя нетипичной. Здесь можно было бы употребить слово «глупо», «безрассудно» или вроде того, но описывать так Элину Лисицыну, обходясь лёгкой в подборе терминологией — глупо и безрассудно. Тем не менее ясно: разумный, психически здоровый человек в её ситуации ни за что не согласится побыть лишний раз с Анной наедине. Анна столкнула Элину с лестницы, иначе говоря — попыталась убить, ведь у Элины было немного шансов не стать после этого трупом или переломанным инвалидом, который всё равно что труп.       Иначе говоря, в её, Наталии, доме Элина сознательно подвергает себя опасности.       Наталия не оценивает, но принимает в расчёт эту удобную, в общем, черту. Следует помнить: у таких удобств всегда есть причины. Когда она выявит их, когда окончательно сложит у себя в голове в систему, Элина будет принадлежать ей. И Анна ничего Элине не сделает — потому что Анна уже принадлежит ей; потому что Анне есть, что терять, и потеря будет страшнее ревности.       У Анны расстройств интеллекта нет. Очевидно, интеллект у неё выше нормы; и, хотя помнит об осторожности, — об осторожности трудно не помнить, когда была вынуждена помнить всю жизнь, — Наталия в этот интеллект верит.       Возможно, она совершает ошибку. Возможно, психика Анны не даст интеллекту взять верх. Но интуитивно Наталия чувствует, практически знает: Анна ничего Элине не сделает.       С большей вероятностью это Элина навредит Анне — и навредит, в общем, по справедливости.       На такой случай у Наталии тоже есть сценарий.

***

      Элина вновь сидит за роялем в гостиной. Уже почти привычный элемент интерьера — вроде самого рояля, книжного шкафа или стола… или портрета Леграна, который при Анне над роялем не задержался.       Случайную мысль о портрете Анна отмечает, но не развивает, и мысль улетучивается.       Леграна нет. Портрета — нет, хотя Наталия его и не уничтожила. Анна не может предлагать ей уничтожить свой труд, вдобавок труд удачный до гениальности. Лисицына — здесь, но задача у неё новая: принести пользу Анне.       С тем, что у такой певицы бы поучиться всякому, кто поёт, спорить глупо.       И уж тем более глупо — с тем, что если Наталия жива и лишь слегка нездорова, важнее этого ничего нет.       — Вы что-нибудь поняли, Аня? Запомнили, что вам нужно делать? — Элина смотрит на Анну снизу вверх, но взгляд этот выглядит так, будто она смотрит сверху вниз — и у Анны возникает желание оправдаться.       Хотя ничего дурного Анна не сделала. Напротив — смогла неплохо, в силу возможностей, спеть. К концу урока её голос зазвучал так, как ещё не звучал, и за это оправдываться не стоит; должно быть, Элина бы рассмеялась, если бы Анна стала за это оправдываться.       — Я… записала, — сбивчиво отвечает Анна. — Здесь, — она показывает Элине нотный лист, на котором в самом деле фиксировала все указания, хотя это, разумеется, ни к чему: Элина видела, как она пишет. Элина говорила: «Запишите это».       — Хорошо. — Элина отворачивается от неё и закрывает рояль.       А затем добавляет:       — Вы молодец, Аня. Надеюсь, мы сейчас не потратили время впустую, — вы понимаете, о чём я говорю? Я уже давно поняла, что тратить время впустую вы любите. Так вот, если хотите учиться, а не только тратить время, то всё, что я вам сказала, должно остаться у вас в голове. Наташа говорит, из вас можно сделать певицу. Я считаю, что это слишком громкое заявление, — особенно с учётом ваших сомнительных жизненных приоритетов, — но попытаться сделать из вас певицу… Определённая вероятность, Аня, для вас есть. С некоторыми-то сразу ясно, что из них ничего не выйдет. Вы — нет, вы не такая. Пожалуй, я даже расстроюсь, если узнаю, что вы предпочли страдать ерундой.       — Я никогда не думала, что у меня может что-нибудь получиться, — говорит Анна, хотя не собиралась говорить это Элине Лисицыной.       — В том и проблема. Вы не думали. Надо думать. Не просто рефлекторно реагировать на обстоятельства, на то, что вам там кто-то когда-то сказал, — а думать. Здесь я бы сказала, что я в вас верю, но я, Аня, ни в кого не верю.       Анна вздыхает.       — Я тоже.       — Заберите свои ноты. У Наташи в нотах такой бардак, что вы их наверняка потеряете, если оставите в этой комнате.       — Это наш с Анечкой общий бардак, — раздаётся голос Наталии. Анна с Элиной синхронно поворачиваются к ней.       Она стоит у двери. Когда только успела войти?       — Вы закончили? — спрашивает она тихо, но таким тоном, будто вопрос прозвучал по ошибке и задумывался как утверждение.