Антагонист

— Набранного вами номера не существует, — с завидным упорством продолжал настаивать безликий механический голос автоответчика. — Да чтоб тебя! — выругалась Мичиру и в сердцах отшвырнула от себя телефон. Тот пару раз лихо кувыркнулся по кровати, но так и не свалился с нее, умудрившись застрять в складках скомканных простыней, все еще хранивших на себе призрак тепла двоих людей. Вот только теперь Мичиру была одна, а из глобальной базы телефонных абонентов исчез номер не только Изаны, но и Какуче, которому она и пыталась сейчас дозвониться. Безуспешно, как выяснилось. К горлу вздувшимся пузырем подкатил удушающий, болезненно-истерический смешок. Мичиру неверяще покачала головой и прижала дрожащую ладонь к лихорадочно горящему лбу. Изана с потрясающей скрупулезностью подошел к своему решению полностью стереть себя из ее жизни. До такой степени, что стер не только себя, но и Какуче — единственного человека, у которого Мичиру могла бы хоть что-то разузнать о нем сейчас. Должно быть, Изана предвидел, что она обязательно попытается связаться с его другом. И сделал все, чтобы этого не допустить. Решил откупиться от нее этой дурацкой, трижды проклятой запиской. Он даже не дал ей шанса сделать собственный выбор, с потрясающей бесцеремонностью решив все за нее. Этот невыносимый, эгоистичный, упрямый придурок! Как он мог поступить так с ней? Как он мог? Мичиру поднялась с разобранной кровати и запустила дрожащие пальцы в спутанные волосы. Не в силах усидеть на одном месте, она принялась наматывать нервные круги по своей спальне, то и дело путаясь в слишком длинных штанинах растянутых спортивок. Она не знала, что ей делать. Понятия не имела, где ей искать Изану или хоть кого-то, кто мог бы направить ее в нужную для поисков сторону. Какуче теперь недоступен: у Мичиру был только лишь его номер телефона, теперь бесполезный, но она не знала, где он живет. Изана что же, вот так запросто взял и заставил его сменить номер? Приказал ему — и тот беспрекословно подчинился? Сила его влияния на Хитто ее по-настоящему пугала. Был еще Инуи, но Мичиру не имела ни малейшего представления, где его искать. Да и к тому же, помня о былом нежелании Сейшу делиться с ней номером телефона его босса, она очень сомневалась, что он помог бы ей сейчас. Куда Изана мог уехать? Остался ли в Токио или снова сбежал в другой город? Как он мог просто взять и оставить ее после прошедшей ночи? Мичиру сбилась со счета, сколько раз уже перечитала оставленную им записку — но даже зачитай она ее до дыр, все равно не смогла бы принять написанное. Растерянность и потрясение неуклонно сдавали позиции в ее душе, уступая место возмущению и клокочущему гневу. Ей хотелось его ударить. Накричать. Ухватить за грудки и трясти до тех пор, пока в его дурацкую, упрямую голову не пробьется крамольная мысль о том, что в мире существует еще и мнение других людей, помимо его собственного. Мичиру не желала думать о том, что сама же, скорее всего, приняла бы неправильное решение, вздумай вдруг Изана поделиться с ней своими планами. Она постаралась бы его отговорить, убедить его остаться и попробовать… попробовать… Опять и снова сознательно закрыла бы глаза на то, что Изана не из тех людей, кто ищет и желает любви и стабильных отношений. Демонстративно отвернулась бы от того факта, что он опасен, жесток и совершенно ей не подходит. Как и она совершенно не подходит ему. Упрямо верила бы в то, что любовь может — должна — оказаться сильнее преград, различия характеров и взглядов на жизнь. Оставалась бы и дальше той наивной дурочкой, какой, должно быть, все это время виделась Изане. Она понимала это, и он понимал тоже. Как ни обидно, как ни досадно было это признавать, как бы сильно это ни бесило и уязвляло Мичиру — Изана это понимал. Понимал, какая она. Знал заранее, что она скажет и как поступит. И потому сделал все сам, принял это решение самостоятельно за них обоих, прекрасно осознавая, что у Мичиру для этого попросту не хватило бы сил. Эта мысль назойливой осой жужжала в глубине ее сознания, жалила отравленным грустью протестом. Сейчас, варясь в этом бурлящем водовороте вышедших из-под контроля чувств, Мичиру не желала принимать этого, не хотела смиряться, понимать и оправдывать. Она хотела злиться. Хотела кричать, пока не сорвет голос, топать ногами и бесноваться. Хотела заполнить хоть чем-то эти жуткие пустоту и тишину, которые опухолью разрастались внутри нее, пожирая сердце и отравляя метастазами отчаяния и так уже растоптанные в прах надежды. Внезапно стало тяжело дышать. Мичиру остановилась посреди спальни, со сдавленным всхлипом втянув упирающийся воздух в схлопнувшиеся легкие, и стеклянным взглядом уставилась на неубранную кровать. Перед глазами против ее воли замельтешили кадры с воспоминаниями о всех тех вещах, которые он делал с ней на этой самой кровати; пальцы дрогнули, ощущая фантомное тепло его гладкой кожи под ними, губы пересохли, будто заново иссушенные его поцелуями. Эхом улетающего ветра в ушах раздалось ее имя, так трепетно, почти благоговейно сорвавшееся с его губ в первый и последний раз прошедшей ночью. Последний раз. Неужели это и правда был последний раз? Неужели она больше никогда его не увидит? Из груди Мичиру вырвался какой-то жуткий, булькающий звук — то ли всхлип, то ли стон. Стены собственной спальни давили на нее, сжимались, загоняя в ловушку клаустрофобии, а сердце, будто обезумев, насаживалось на решетку ребер, словно желая проломить ее грудную клетку. По спине обильно заструился холодный пот, в глазах неожиданно потемнело и поплыло, кислород мигом высосало из комнаты, будто гигантским пылесосом. На воздух. Ей срочно нужно на воздух, на улицу, ей нужен простор, пока эти стены не схлопнулись вокруг нее, расплющивая ее дрожащее тело в неприглядную кашу из кровавых ошметков и стирая из канвы бытия ее душу. Мичиру даже не поняла, как оказалась на крыше: сознание будто выключилось на те несколько минут, которые понадобились ей, чтобы выскочить из квартиры и взлететь по лестнице на крышу дома, забывая о своей боязни высоты. Паническая атака со скрежетом сжимала вокруг нее свои клешни, вынуждая действовать на чистых инстинктах. И только вдохнув свежий воздух, напитанный запахами прошедшего ночью дождя, Мичиру смогла остановиться и вновь осознать саму себя и мир вокруг. На крыше резвился ветер, шептал тысячей призрачных голосов в проводах; невидимыми пальцами игриво зарывался в спутанные волосы Мичиру, неряшливо заколотые в кривой пучок на затылке, и дразняще бросал ей на лицо выбившиеся из него пряди. Рвано глотая загустевший воздух, Мичиру сделала несколько нетвердых шагов вперед и остановилась. Уставилась стеклянным взглядом на надувной матрас возле одной из труб. Воспоминания с новой силой закружились в мучительном хороводе посреди пепелища ее воспаленной памяти. Он не забрал его. Оставил этот матрас на крыше, как еще одно колючее напоминание о себе и о том, что он отнял у нее. Шаркая подошвами домашних тапочек по пыльному бетонному полу, Мичиру добрела до этого матраса, толком не понимая, что собирается делать дальше. Носок ее пушистого тапка наткнулся на какое-то препятствие — оно со стеклянным стуком опрокинулось на пол рядом с матрасом. Мичиру моргнула и опустила голову, заторможенно уставилась на лежащую на боку бутылку рома. Алкоголя в ней было больше половины: напиток золотисто поблескивал в лучах нежного августовского солнца, грустившего по уходящему лету. Мичиру застыла на месте и все продолжала бестолково пялиться на эту бутылку. Должно быть, Изана пил этот ром вчера вечером, перед тем, как прийти к ней. Прямо здесь, на крыше. Потому и заявился к ней на порог полураздетый и вымокший под дождем. Шмыгнув носом, Мичиру наклонилась и непослушными пальцами подняла бутылку. Встряхнула ее, разглядывая золотые блики на всколыхнувшейся янтарной жидкости. Он всегда пил ром. Приучил ее к этому терпкому вкусу на его губах. А затем исчез, оставил ее позади, надежно запирая ее в своем прошлом без шанса отыскать дорогу в его будущее, которое он определил для себя сам, не спрашивая ее мнения и согласия. Все, что Изана оставил ей: отравленный букет воспоминаний и несбыточных надежд, сожалений и вопросов, а кроме этого еще клочок бумаги, исписанный его рукой, и эту бутылку. Почему-то Мичиру была уверена, что он специально оставил на крыше этот ром. Будто жалкую подачку ей взамен всего того, что он у нее отобрал. Даже не так: всего того, что он даже не дал ей шанса обрести. Горячая волна гнева опалила кожу, подожгла кровь в венах. Мичиру стиснула зубы, поднимая губы в гримасе-оскале; в горло всплыл глухой стон, очень быстро превратившийся в утробный рык, пропитанный гневом и злостью. В сердцах она занесла бутылку над головой, намереваясь со всей силы швырнуть ее об пол, почувствовать капли пряного рома на открытых участках кожи, услышать звон бьющегося стекла, так больно резонировавший с таким же хрустальным звоном в центре ее груди. С той лишь разницей, что там, в груди, разбивалось вовсе не стекло, а ее сердце. Но в последний миг она остановилась и лишь крепче сжала пальцы вокруг узкого горлышка бутылки. Мичиру закусила губу, почти прокусывая нежную кожу, несколько раз вдохнула через нос — рвано, прерывисто. Ее мутило, а перед глазами мельтешили черные мошки. Рука, державшая бутылку, начинала дрожать все сильнее. Хрустальный звон в груди нарастал, отдавался дребезжащим эхом в ушах. Когда в глазах знакомо запекло, Мичиру не стала дожидаться подступающих к ним слез и резким, злым движением поднесла бутылку к губам, сделала большой глоток. Горло и пищевод обожгло огнем и перехватило спазмом, и слезы все-таки полились из глаз — но теперь они были просто инстинктивной реакцией слизистой на крепкий алкоголь, а не свидетельством погрома и разрухи в ее душе. Мичиру решила считать именно так. Поэтому она упрямо, ожесточенно делала новый глоток за глотком, озлобленно накачиваясь спиртным и с каким-то нездоровым, извращенным удовлетворением игнорируя понимание того, как хреново ей будет после этой внеплановой попойки. Пошарив в кармане толстовки, Мичиру вынула пачку сигарет с втиснутой в нее зажигалкой. Не выпуская из рук бутылку, она попыталась неуклюжими пальцами вытащить из пачки сигарету, но вместе с папиросой нечаянно вытолкнула и зажигалку, которая с тихим пластиковым стуком плюхнулась на пол. — Блять, — сердито прохрипела Мичиру, уже с трудом ворочая языком. Сколько она успела выпить? Похер. Он ведь оставил ей бутылку именно для этого, не так ли? Прекрасно. Она воспользуется его подачкой. Разве она не заслужила от него плату за оказанные услуги? Мичиру хотела засмеяться, но изо рта вырвалось лишь глухое мычание. Наклонившись за зажигалкой, она потеряла равновесие и грузно плюхнулась на матрас. Ром всколыхнулся в бутылке, выплеснулся из горлышка и терпкой росой осел на рукавах черной толстовки. Слегка покачиваясь, Мичиру зажала бутылку между колен и не с первой попытки смогла поймать фильтр сигареты дрожащими губами. Щелчок кнопки — оранжевая капля огонька — знакомое шипение подожженного табака внутри сигареты. Затяжка. Горечь на языке, горечь в горле, горечь в сердце. Оранжевый огонек на кончике сигареты. Еще. И еще раз. Докурив, Мичиру небрежно отбросила окурок прямо на заляпанный ромом пол рядом с матрасом. Плевать на разведенный вокруг нее срач. Надоело быть правильной и хорошей. Разве не потому Изана бросил ее? Потому что она была слишком хорошей. Так ведь он написал в своем дурацком письме? — Слишком, да? — пьяно пробубнела Мичиру, косящими глазами пытаясь уловить расплывающиеся силуэты мельтешащих над крышей птиц. — Слишком хорошая для тебя. Ха-ха. Да пошел ты к черту, Изана. Новый глоток, и сразу же еще один. Пускай темнеет в глазах, пускай уплывает сознание, пускай наступает алкогольная кома. Пускай, пускай, пускай. Ей нужно было забыть. Хотя бы ненадолго, хотя бы только на сегодня. Чтобы перестало так сильно болеть. Чтобы перестало быть так невыносимо и мучительно тяжко просто находиться внутри своей головы. Мичиру даже не поняла, в какой момент отключилась, выронив бутылку из потеплевших, размякших пальцев. Когда темнота опустилась на ее сознание, она лишь успела расслышать новый стеклянный звон — должно быть, это выпавшая из ее рук незакрытая бутылка ударилась об пол, разливая вокруг себя ароматный ром. А может, это разбивался последний целый кусочек ее сердца.

***

Просторный зал бара утопал в бархатном полумраке, расчерченном золотистыми крапинками неярких светильников на обитых деревянными панелями стенах. Столики с сидящими за ними посетителями мягко окутывали тени, казавшиеся еще более глубокими на контрасте с единственным лучом приглушенного света, направленного из прожектора на небольшую сцену и человека на ней. Он сидел на высоком табурете; одна нога, обтянутая дырявыми черными джинсами, устроилась на нижней перекладине стула, а вторая упиралась в пол незашнурованным до конца ботинком из грубой кожи. Его плечи под тонкой тканью шелковой красной рубашки слегка сутулились, когда он еще ниже склонялся над гитарой в его руках. Длинные изящные пальцы ловкими, невесомыми движениями ласкали струны, заставляя ноты оживать и распускаться в воздухе прекрасными цветами сложной мелодии. Белоснежные волосы свесились вниз, скрывая его лицо — в свете направленного на него луча прожектора мягкие пряди серебрились, подобно лунному свету. Мичиру не могла оторвать взгляда от легких движений его пальцев, любовно перебиравших звонкие струны, освобождая запертую в них магию музыки. Мелодия отдавалась хрустальным перезвоном в самом ее сердце, открывавшемся навстречу этому признанию и откровению, которым он делился с людьми в этом зале на древнейшем языке, не требующем слов. Делился им с ней. Почему-то Мичиру казалось именно так: он играл для нее. Она знала, что решила правильно, приняв его приглашение во время его очередного визита в больницу для осмотра уже давно зажившей после травмы ноги. Сейчас казалось, что она находится вне времени и пространства, что этот зал уютного бара навеки запечатан в моменте, не принадлежащем никакому миру — но именно здесь Мичиру чувствовала себя на своем месте. Так приятно было сидеть за круглым столиком у самой сцены, к которому он привел ее до начала своего выступления и за которым пообещал присоединиться к ней после. Таким естественным было расцветавшее в груди желание смотреть, бесконечно смотреть на него, подмечать любое, даже самое мимолетное мимическое движение, каждый взгляд, каждую улыбку. Будто почувствовав ее взгляд на себе, он слегка приподнял голову, а через миг уже безошибочно отыскал глазами ее лицо в полумраке зала. Уголки тонких губ дрогнули в ленивой дразнящей улыбке, от которой сердце Мичиру совершило взбудораженное сальто-мортале в груди, фиолетовые глаза по-кошачьи прищурились, мерцая аметистовыми бликами сквозь белоснежные пряди свесившихся на его лицо волос. Он слегка склонил голову к плечу — длинная серьга с изображением августовской карты Ханафуда скользнула по алой ткани рубашки — и улыбнулся шире, неотрывно глядя только на нее в этом сказочном царстве света, теней и изящной мелодии, рождавшейся под его умелыми пальцами на струнах. И Мичиру улыбнулась в ответ, встречая его слегка потемневший взгляд и плавясь в нем, растворяясь в этой музыке и в чувстве глубинной, фундаментальной правильности этого момента. Ей было хорошо. Просто сидеть здесь, смотреть на него, чувствовать его опаляющий взгляд на своей коже, будто физическое прикосновение — это было так до боли хорошо. Внезапное ощущение попавшей на лицо влаги заставило Мичиру моргнуть и невольно дернуться. Новая капля воды упала откуда-то сверху на ее щеку, а следом еще одна, и еще. Она потрясла головой и зажмурилась, не понимая, откуда берется эта влага, а затем подняла лицо кверху и почему-то с большим трудом смогла вновь раскрыть глаза… …Над ней висело хмурое тусклое небо, затянутое раздувшимися грязно-серыми тучами — клонилось к земле, словно наеденное брюхо огромного зверя, подмявшего под себя всю планету. Тучи грузно плыли по этому унылому бесцветному полотну, сталкивались друг с другом и роняли на город крупные капли дождя, пахнувшего притаившейся за углом осенью. Мичиру осоловело заморгала и поморщилась, поворачивая голову вбок в попытке укрыться от становившихся все более частыми капель. Во рту поселилась иссушенная ветрами пустыня — и компания кошек с несварением желудка, — а в висках обосновалась целая армия крошечных молоточков, изнутри долбивших по костям. Голова болела просто ужасно, раскалывалась, как орех, по которому ударили молотком — Мичиру не удивилась бы, обнаружь она самые настоящие трещины в своем черепе. Глухо застонав, она с трудом подняла тяжелую руку и неуклюже накрыла ею глаза, неслушающимися пальцами стирая с них дождевые капли и тут же зажимая переносицу в безнадежной попытке хотя бы немного уменьшить боль. Казалось, что ее мозг кто-то невидимый несколько часов подряд пинал по черепной коробке, будто размякший мяч для пинг-понга, и теперь в нем болела каждая извилина. Отголоски сна все еще цеплялись за ее сознание. Приснившееся казалось таким пронзительно реальным, словно она уже проживала такой момент в своей жизни — но его ведь никогда не было. Никогда не было и, как Изана четко дал ей понять — никогда не будет. Щемящая боль сдавила сердце костлявыми пальцами, смяла его, подступила новыми слезами к глазам — но Мичиру сцепила зубы и волевым усилием отогнала их. Если заплачет сейчас — ей станет еще хуже. Проморгавшись, Мичиру заторможенно уставилась перед собой, с трудом фиксируя окружающую ее обстановку, и после минуты почти непосильного для ее раскисшего мозга анализа пришла к выводу, что лежит на матрасе на крыше своего дома. Еще минута потребовалась на то, чтобы решить: отсюда пора убираться, если она не хочет вымокнуть до нитки. Прилагая поистине нечеловеческие усилия, она заставила свое отказывающее тело принять сидячее положение — к горлу моментально подкатил горький ком тошноты, а голова закружилась, на миг меняя местами небо и землю. Мичиру прижала ко рту трясущуюся ладонь, умоляя свой взбунтовавшийся организм удержать скудное наполнение желудка внутри, и не с первой попытки смогла поднять себя на разъезжающиеся ноги, дрожащие, будто у новорожденного олененка. Носок ее домашнего шлепанца наткнулся на что-то твердое, и Мичиру едва не рухнула обратно на матрас, потеряв равновесие. С новым приступом тошноты она посмотрела вниз и приклеилась заторможенным взглядом к пустой бутылке: вокруг нее растекалась издающая пряный, насыщенный запах лужица дорогого рома, в которую уже вмешивалась дождевая вода, разбавляя концентрацию алкоголя. Шмыгнув носом, Мичиру неловко переступила через бутылку и двинулась к выходу на лестничную клетку. Стоило бы забрать с собой весь этот мусор и убрать учиненный ею срач — ей полагалось это сделать. Ведь она же такая хорошая. Вот только сейчас Мичиру хотела быть какой угодно, только не хорошей. Она чувствовала себя избитой, износившейся, грязной — несмотря на дождевые капли, прозрачной влагой скользившие по ее лихорадочно горящей коже. Головная боль убивала ее, заволакивала зрение красным туманом, а ком тошноты все сильнее распирал горло. Оскальзываясь на ступенях, Мичиру неловко скатилась на свой этаж, отчаянно цепляясь за перила, чтобы не грохнуться прямо на лестнице — каждый шаг отдавался взрывом новой боли в ее страдающей голове. Ввалившись в квартиру, она едва успела забежать в ванную комнату и рухнуть на колени перед унитазом, где ее нещадно стошнило излишками алкоголя, отравившего организм. Когда приступ рвоты отступил, Мичиру обессиленно прислонилась спиной к унитазу и закрыла глаза. Голова раскалывалась так, что даже думать было больно — но мысли все равно толпились, лезли в ее измученный мозг. Перед закрытыми глазами вспышками мелькали картинки из ее сна — от того, насколько все в нем казалось реальным, и от осознания безжалостной невозможности всего приснившегося ей стало еще больнее. Кряхтя и постанывая, Мичиру с усилием поднялась и заставила себя умыться, при этом категорически не глядя в зеркало — она и так прекрасно знала, что ее отражением сейчас можно до икоты пугать детей, и не только детей. Устроенная ею попойка на крыше не облегчила мучительную боль в груди — наоборот, теперь у нее болела не только душа, но и тело. Изана приносил ей одни лишь беды, как ни крути. Так почему же его отсутствие продолжало быть для нее самой большой из них? Наглотавшись обезболивающего, Мичиру прошаркала в гостиную и рухнула там на диван. Ей хотелось снова провалиться в сон — но тот не шел, возможно, из-за неудобного, слишком короткого дивана. Вот только она не могла заставить себя уйти в спальню — та комната напиталась слишком многими воспоминаниями, которые сейчас раздирали на части ее душевное равновесие. Повинуясь минутному порыву, Мичиру неловкими пальцами вытащила из кармана спортивок свой телефон и, помедлив пару секунд, нерешительно поднесла палец к номеру в книге контактов, бывшему ее бессменным источником самых противоречивых чувств. Но сейчас… сейчас она так хотела, так отчаянно нуждалась в том, чтобы услышать этот голос. Мичиру закусила губу, с нервозным волнением считая гудки. На седьмом в динамике тихо щелкнуло, и знакомый голос, пропитанный нотками напряженного недовольства, настороженно произнес: — Мичиру? — Привет, м… — горло невовремя перехватило спазмом, и Мичиру торопливо откашлялась, тут же предпринимая вторую попытку. — Привет, мама. — Почему ты звонишь? — с еще большим подозрением в голосе осведомилась Митико Хирокава. — Мы ведь уже разговаривали в этом месяце. Мичиру тяжело сглотнула, отгоняя детскую обиду, подступившую новой жгучей резью к глазам от этих слов, и неожиданно тоненьким голосом, от которого сама досадливо поморщилась, ответила: — Да, я понимаю, прости. Просто… — она шмыгнула раскисшим носом и тут же торопливо утерла его кулаком, — просто мне правда очень хотелось услышать твой голос. Митико ответила не сразу, и Мичиру едва ли не кожей ощутила дискомфорт, который испытывала ее мать от этого внепланового звонка. — Ты звучишь странно, Мичиру, — после затянувшейся паузы осуждающе проговорила Митико. И тут же добавила строго-нравоучительным тоном: — Только не говори мне, что ты опять пила. Это твое пристрастие не сослужит тебе хорошую службу, ты ведь понимаешь. Никому не нужна пьющая жена. Мичиру закусила губу и поморщилась, на миг прикрывая глаза. Голос матери, такой знакомый и чужой одновременно, звучал для нее успокаивающе, но слова, которые она произносила, острыми иглами впивались в ее обнаженное, так нуждающееся сейчас хотя бы в крохах тепла сердце. — Я не… — Мичиру помотала головой, вновь до боли закусывая губу. Прошептала почти умоляюще, но даже не смогла возненавидеть себя за этот просящий тон: — Мам, пожалуйста. У меня… — она сглотнула раз, другой, пытаясь проглотить тугой комок, перекрывший горло, — понимаешь, у меня кое-что случилось, и я… — Это что-то серьезное? — мигом похолодевшим тоном перебила ее Митико. — Ты встряла в неприятности? Я так и знала, что твой побег из дома именно этим и закончится! Мичиру, ты же понимаешь, что имя отца нельзя втягивать ни в какие скандалы? Мичиру прикрыла глаза свободной рукой, надавила на веки большим и указательным пальцами, так, чтобы под ними запорхали красные электрические бабочки. — Нет, нет, мама, это… — через силу выдавила она, — это никак не скажется на репутации семьи. Мне просто… — неожиданно для самой себя, Мичиру громко шмыгнула носом и тут же зажала рот ладонью, чтобы задавить рвущийся наружу жалкий всхлип. С трудом контролируя дрожащий голос, тоненько прошептала: — Мамочка, мне просто очень плохо. Мне очень хочется тебя увидеть. Ты не могла бы… может, ты могла бы заехать ко мне? Хотя бы на полчаса. Всего на полчаса. Тишина в трубке все длилась и длилась, и Мичиру, затаив дыхание, считала удары своего сердца, шумевшего кровью в ее ушах, чувствуя себя как никогда уязвимой. Наконец голос матери неуверенно протянул: — Я сейчас в груминг салоне с Момо, ей как раз делают новую стрижку, так что это займет время. — Мичиру не сдержала горькую, неверящую усмешку, растянувшую губы в болезненном оскале, и тут же вновь зажала рот ладонью, чтобы мать ничего не услышала. Момо была новой любовью ее матери — Митико души не чаяла в этом дурацком шпице. Не хотелось верить, что собачонка заботила ее куда больше, чем родная дочь, однако с каждым словом Митико загоняла это понимание все глубже и глубже в сердце своего ребенка. — Да и потом, Мичиру… не думаю, что твой отец одобрил бы нашу встречу. Ты же знаешь, он и так не в восторге от того, что я продолжаю поддерживать с тобой связь. — Оправдывающийся тон матери, пытающейся как можно скорее отделаться от нее и ее проблем, заставил Мичиру едва слышно хмыкнуть. Она устало прикрыла веки, вновь сминая пересохшие губы, и кивнула несколько раз, безмолвно подтверждая для себя все то, на что так упорно закрывала глаза, когда дело касалось ее матери. Митико тем временем заговорила куда бодрее, неожиданно воодушевившись: — Но на следующей неделе к нам приезжает погостить новый бизнес партнер твоего отца, и, насколько я знаю, его сын приедет вместе с ним. Он старше тебя всего на каких-то четырнадцать лет, холост, и скоро сменит своего отца на посту президента компании. Уверена, тогда ты могла бы… — Извини, мама, — прохрипела Мичиру в трубку, не в силах больше продолжать этот разговор. Утихшая было тошнота вновь начала подкатывать к горлу разъедающей слизистую кислотой. — Кое-что возникло, мне уже нужно идти. Поговорим потом. — Мичиру, ты все-таки такой неблагодарный ребенок. Я ведь знаю, что… Она оборвала раздосадованное брюзжание матери одним нажатием пальца на кнопку сброса вызова и в сердцах бросила телефон на диван рядом с собой. Не нужно было ей звонить. Мичиру ведь давно уже поняла, насколько низкое место занимает в иерархии ценностей своей матери, вот только смириться с этим, похоже, так и не смогла, как бы упорно ни обманывала себя, с бравадой доказывая самой себе, что ей все равно. Сердито вытерев новые слезы, Мичиру запретила себе чувствовать себя такой несчастной. — Хватит быть такой размазней, — прошипела она самой себе, с ожесточением вытирая размокший нос. Рука сама собой потянулась к карману толстовки и вытянула оттуда уже порядком помятую записку. Мичиру перечитала ее вдоль и поперек, изучила каждый иероглиф и каждую чернильную линию на дешевой блокнотной бумаге, с мазохистским упрямством раня себя еще глубже каждый раз, когда вглядывалась в слова, которые он решил сделать последними, обращенными к ней. Мичиру перечитывала эту записку уже десятки раз, но сейчас впервые зачем-то перевернула ее. К ее удивлению, на обороте листка обнаружился криво нацарапанный номер телефона и короткая приписка к нему: «Она будет тебе рада». Слабо шевеля губами и хмурясь, Мичиру несколько раз перечитала это короткое послание, которое Изана почему-то написал на другой стороне листка — будто решение сделать это пришло к нему в последний момент и он выводил эти острые кандзи впопыхах. Она будет тебе рада. Затаив дыхание, Мичиру вглядывалась в цифры незнакомого телефонного номера, и понимание, кто может ответить ей по нему, становилось все более четким и уверенным. — Какой же ты козел, Изана, — прошептала Мичиру себе под нос, жмурясь в попытке отогнать дурацкие, упрямые слезы. Но она уже знала, что эту его подачку примет с радостью. Потому что второпях нацарапанный на дешевой бумаге номер на самом деле был вовсе не подачкой, а ценным даром — пожалуй, единственным, который Изана ей сделал. Но этот подарок для Мичиру мог стать поистине бесценным. Дрожащими пальцами она выудила провалившийся между диванными подушками телефон и вбила в него написанные на бумаге цифры. Мичиру была уверена, что знает, чей голос услышит на том конце. И от этого такое долгожданное, такое необходимое ей тепло наконец-то робко коснулось ее озябшего сердца. Не теряя больше ни секунды, Мичиру уверенно нажала на кнопку вызова.

***

Чтобы добраться до Йокогамы из Токио, нужно было протрястись в поезде немногим более часа — но для Мичиру эти шестьдесят минут представлялись целой вечностью. Она то и дело поглядывала на время на экране своего мобильного, пока стояла на остановке в ожидании автобуса, который довез бы ее до железнодорожной станции. Мичиру волновалась и в то же время сгорала от нетерпения в предвкушении этой встречи. Вчера она глупо и беспомощно расплакалась, едва услышав в телефонной трубке голос тетушки Акимару, звучавший так до боли знакомо теперь, когда она уже знала, что он принадлежит именно ей. Хватило одного короткого телефонного разговора, чтобы договориться о встрече на следующий же день. Повесив трубку, Мичиру приложила ладонь к груди, будто хотела прикоснуться к тому согревающему, оживляющему теплу, что разливалось под ребрами. Неподдельная, искренняя радость тетушки Акимару и ее приглашение в гости окутывали Мичиру целительным бальзамом, притупляя боль в невидимых ранах на сердце. Это было так… драгоценно: знать, что небезразличный ей человек ждет встречи с ней и не скрывает радости предвкушения. Мичиру так нужно было это сейчас, особенно после удручающего разговора с матерью. Конечно, она была не одинока: Макото или Кируко примчались бы к ней по первому же зову. Но сейчас, в этот конкретный миг, Мичиру так отчаянно нуждалась в материнском утешении, чувствуя себя беспомощным, покинутым ребенком. Родная мать отказалась подарить дочери так необходимое в этот момент тепло, но тетушка Акимару без раздумий распахнула ей свои объятия даже на расстоянии десятков километров. Автобус запаздывал, и Мичиру давно уже принялась выбивать подошвой нетерпеливую дробь по асфальту. Ее пальцы сами собой потянулись к карману толстовки, в котором лежала записка Изаны. Она никак не могла заставить себя расстаться с ней, и потому продолжала таскать с собой этот клочок бумаги — он представлялся ей последней ниточкой, связывающей ее с Изаной. С Изаной, который вновь покинул ее, но взамен оставил ей номер телефона Акимару-сан, будто милостиво решив заполнить этой давно утерянной связью порожденную им пустоту в центре ее груди. Неужели он совсем не опасался того, что Мичиру попытается разыскать его через пожилую нянечку, бывшую такой близкой им обоим? И потом, что он вообще рассказал о ней тетушке Акимару? Оставил ли ей свои новые контакты? Мичиру надеялась убить двух зайцев этой поездкой: не только встретиться с Акимару-сан, но, возможно, и разузнать что-то о своем пропавшем без вести бывшем соседе. Из-за угла улицы, натужно пыхтя мотором и вздыхая, наконец-то показался автобус, но Мичиру застыла на месте, глядя совсем в другую сторону. Только что из крошечной автомастерской напротив остановки вышел знакомый ей парень со светлыми волосами, которые привычно пытался зачесать на лоб, чтобы скрыть шрам от ожога на нем. Он уселся на крыльцо и, вынув из пачки сигарету, неспешно зажал ее губами, тут же принявшись лениво хлопать по карманам в поисках зажигалки. Мигом забыв об автобусе, Мичиру решительно зашагала к нему, на ходу вытягивая из кармана джинсов свою зажигалку. Огонек весело пролился горячей оранжевой капелькой в свежий воздух августовского утра и завис прямо напротив кончика сигареты, зажатой между губами парня. Он в недоумении замер и тут же поднял глаза, а узнав Мичиру, тихо вздохнул и устало нахмурился. — Привет, Инуи, — поздоровалась она, нервно дернув уголком рта в намеке на робкую улыбку. Сейшу пару секунд смотрел на нее снизу-вверх, слегка щуря от солнца зеленые глаза, затем снова вздохнул еще тяжелее прежнего и подался вперед, ловя кончиком зажатой между губами сигареты огонек зажигалки. Сделав затяжку, он протяжно выпустил дым из легких и без удивления констатировал: — Мичиру. — Инуи поднялся, небрежно отряхнул замызганный рабочий комбинезон, не выпуская сигарету изо рта, и кивнул головой, указывая на вход. — Зайдем. Он не стал ничего спрашивать или уточнять, и просто пошел назад в помещение, будто ни секунды не сомневался, что она последует за ним. Что ж, он не прогадал. Проходя следом за ним внутрь мастерской, Мичиру окинула взглядом разложенные тут и там автозапчасти и инструменты. У стены приютился полуразобранный мотоцикл, тяжело опиравшийся на подставку — похоже, как раз его ремонтом Сейшу и занимался до того, как решил устроить себе перекур на улице, который она так бесцеремонно прервала. — Ты здесь работаешь? — робко уточнила Мичиру очевидное, чтобы положить начало разговору. — Угу, устроился на днях, — кивнул Инуи, жестом указав ей на самый чистый табурет поблизости в молчаливом приглашении. — Присядь, я сделаю кофе. — Это вовсе не обязательно, — поспешила заверить его Мичиру, аккуратно опускаясь на стул. Она не собиралась навязываться этому парню и вынуждать проявлять гостеприимство, просто ей нужно было узнать, в курсе ли он о делах Изаны, и после этого она оставила бы его в покое. Сейшу хмыкнул и бросил на нее снисходительный взгляд через плечо, загрубевшими пальцами туша сигарету в забитой окурками пепельнице. — Ты себя в зеркало видела? — беззлобно подначил он. — Так что да, это обязательно. Только у меня он растворимый, а еще тут нет сливок и прочей модной кофейной лабуды. Мичиру от его слов усилием воли задавила глупый порыв снова опустить на глаза темные очки, которые сейчас были небрежно воткнуты в волосы на ее макушке. Щеки порозовели от неловкости — что ж, она прекрасно знала, что выглядит сейчас не лучшим образом: вся бледная, с грандиозными мешками под опухшими, все еще немного красными после вчерашних слез глазами. Но в голосе Инуи не было издевки, и поэтому Мичиру решила пропустить мимо ушей его «комплимент». — Не страшно, — пожала она плечами. — Растворимый так растворимый. Сейшу лишь молча кивнул и принялся возиться возле небольшого захламленного столика: насыпал в жестяные кружки по две ложки кофейных гранул и залил их кипятком из чайника, который, похоже, как раз недавно закипел. Вытащив из пачки еще одну сигарету, Инуи сунул ее в рот и, отвлекшись на секунду от приготовления кофе, чиркнул вынутой из коробка спичкой, поджигая папиросу. Мичиру молча наблюдала за ним, напряженно обдумывая, как и что ей лучше всего будет у него спросить. Однако Сейшу опередил ее. Продолжая стоять к ней спиной и размешивая кофе в кружках, он монотонным голосом произнес, сразу переходя к делу: — Я не знаю, где он. — Инуи слегка шепелявил из-за сигареты во рту, а Мичиру от его слов напряженно выпрямилась. — И даже если бы знал, все равно не сказал бы тебе. С абсолютно непроницаемым лицом Сейшу наконец развернулся и прошаркал к ней, держа в руках потертые кружки с дымящимся напитком. Мичиру слегка поджала губы, принимая протянутую ей чашку. Та оказалась очень горячей, поэтому она торопливо опустила ее на обтянутое плотной джинсовой тканью колено. Голос Инуи звучал ровно и нейтрально, и Мичиру прекрасно понимала, что он говорит это из лучших побуждений. Тем не менее, его несговорчивость все равно заставила ее нахмуриться. — Разве члены группировки не должны быть в курсе о том, где находится их лидер? — копируя его безэмоциональный тон, спросила она и сделала короткий глоток из кружки. Кофе был мерзким, но в больничном кафетерии ей доводилось пить бурду и похлеще. — Я ушел из Черных Драконов, — невозмутимо объявил Инуи, небрежно пожимая плечами. — Несколько дней назад, после… — он неожиданно осекся, обрывая сам себя, прокашлялся и тут же сделал новую затяжку, будто пытаясь загнать назад слова, которые не хотел произносить. В его глазах мелькнула тень очень знакомой Мичиру боли, слишком похожей на ту, которую она уже видела в других глазах несколько ночей назад. Понимание осело горечью на корне ее языка. — Ты… был знаком с Шиничиро, — очень тихо проговорила она. Сейшу лишь кивнул молча, отрывисто, и вновь глубоко затянулся. Мичиру интуитивно чувствовала, что это болезненная для него тема. Должно быть, он был близок со старшим братом Изаны, и его гибель подкосила Инуи не менее жестоко. Мичиру закусила губу, растерявшись от этой помрачневшей атмосферы вокруг них и не зная, как продолжить разговор, но Инуи, помолчав, заговорил сам: — Мне давно стоило свалить из банды, — вздохнул он и отхлебнул горького кофейного пойла из своей кружки. Недовольно цокнул языком. — То, что сделал с группировкой Изана… мне больше не место в Черных Драконах. На самом деле, мне никогда не было там места, не под его началом. Мичиру ничего не ответила на это, лишь крепче сжала кружку в своих руках, обжигая пальцы — но эта боль неожиданно помогала ей прояснить сознание. Что ж, неприязнь Сейшу к лидеру его бывшей группировки не была для нее новостью. Решив не заострять внимание на их личных распрях с Изаной, Мичиру подошла к вопросу с другой стороны: — Ты знаешь, где Какуче? Инуи бросил на нее быстрый взгляд исподлобья и вновь отхлебнул из своей кружки. — Уехал вместе с Курокавой, — хмуро обронил он. — Хитто всегда следует за ним, будто верный пес. Уверен, он и жизнью ради него пожертвует, если будет нужно. Вот только на ответное самопожертвование может не рассчитывать, только не от него. — Вынув новую сигарету из пачки, Инуи покрутил ее в пальцах и неожиданно спросил в лоб: — У вас что-то было с Изаной? Мичиру обескураженно приоткрыла рот, смутившись и растерявшись от его неожиданной прямоты, а затем со всей строгостью и достоинством, какие смогла из себя выдавить, отрезала: — Тебя это не касается, Сейшу, — говоря это, она с досадой поняла, что ее щеки уже вспыхнули предательским румянцем, сдававшим ее Инуи с потрохами. Он лишь невесело хмыкнул и покачал головой. Запихнув так и не прикуренную сигарету обратно в пачку, Сейшу вздохнул и откинулся на спинку своего скрипящего стула. — Значит, он просто попользовался тобой и оставил без какого-либо объяснения, — с презрением протянул он и закатил глаза. — Типично для Курокавы. — Он оставил мне записку, — неожиданно для самой себя выпалила Мичиру и тут же выпучила глаза, огорошенная собственной вышедшей из-под контроля откровенностью. Она ведь не собиралась говорить Инуи про записку. Она вообще никому не собиралась о ней говорить. Хотела оставить ее только своей — хотя бы эту записку, раз уж сам Изана принадлежать ей не собирался. Вот только… В оставленном ей прощальном послании сквозило кое-что, не дававшее Мичиру покоя, и это были даже не его слова о ней самой. Перечитав написанное десятки раз, вволю наплакавшись и измучившись от боли в разбитом сердце, этим утром Мичиру смогла немного успокоиться и наконец-то обратила внимание на другие вещи, вскользь упомянутые в этой записке, которые вызвали у нее приступ холодящей нервы тревоги. Изана задумал что-то. И это что-то было явно опасным, а еще — чем-то, что может втянуть его в очень крупные неприятности. Как бы ни злилась, какой бы обманутой и брошенной себя ни чувствовала, Мичиру все равно не могла избавиться от цепкого, навязчивого чувства тревоги за него, которое поселилось в ней без ее на то согласия. Сейшу мог знать что-то о его планах. Поэтому, преодолевая внутренний протест, требовавший не позволять никому, кроме нее, не то что читать, но даже прикасаться к этой записке, Мичиру нехотя вынула из кармана сложенный вдвое листок и молча протянула его Инуи. Тот с явственным недоумением на лице взял его и, слегка нахмурившись, пробежался глазами по тексту. Мичиру молча наблюдала за ним и видела, как все выше и выше поднимались в удивлении его светлые брови. Еще несколько секунд Инуи всматривался в записку в ее руках, а затем коротко прокашлялся и протянул ее Мичиру. — Подумать только… — качнул он головой, едва заметно дернув одним уголком губ в намеке на недоверчивую усмешку. — Я не беру назад свои слова о нем, но… хм-м… Неужто в Курокаве сохранилось еще хоть что-то не прогнившее насквозь? Пропустив мимо себя его нелицеприятные слова об Изане, Мичиру бережно спрятала сложенную записку назад в карман и скованным от напряжения голосом спросила: — У тебя есть предположения, о чем он пишет? Что это за решение, которое он принял? Сейшу поджал губы и шумно выдохнул через нос. Прежде чем ответить сидящей как на иголках Мичиру, он встряхнул кружкой в своей руке, наблюдая, как плещется внутри кисловатая пародия на кофе, затем вздохнул еще раз и наконец нехотя произнес: — Я догадываюсь, о чем речь. Но ты не лезь в это, Мичиру. — Отставив кружку на пол, он оперся локтями на колени, свесив кисти вниз, и устремил на нее серьезный, прямой взгляд. — Знаешь, как бы я ни относился к Изане, здесь он тебе не соврал. — Сейшу кивнул подбородком на карман толстовки Мичиру, в котором лежала записка. — Для него это действительно не кончится ничем хорошим. Прекрати бежать за Курокавой, иначе пойдешь на дно вместе с ним. — Но я же… — вспыхнула Мичиру. Она хотела сказать о том, что после таких слов как он мог требовать от нее забыть и не беспокоиться о нем? Инуи только что признал, что Изане может грозить опасность, и предлагал Мичиру просто закрыть на это глаза? Она хотела сказать о том, что не сможет этого сделать. Не хочет этого делать. Но Сейшу не дал ей продолжить и с нажимом проговорил: — Изана прекрасно знает, на что идет, но он все равно сделал этот выбор. И тащить тебя за собой в это дерьмо он, очевидно, не хочет. Последуй его совету, Мичиру, потому что он явно написал все это, заботясь о тебе и твоей безопасности. Никогда бы не подумал, что скажу такое, но тут я согласен с Курокавой. Выбери себя, как он и сказал. Уйти — было самым правильным его решением. А оставить его в покое — самое правильное, что ты можешь сейчас сделать. Не выбрасывай на ветер свою жизнь в бесконечной погоне за ним и просто… отпусти. Ошарашенная неожиданной силой в голосе Инуи, Мичиру молча смотрела на него и часто моргала внезапно пересохшими до рези глазами. В груди сжалось что-то до хруста, заискрило жарким протестом против его слов, но… Почему-то сказанное им все крутилось и крутилось в ее голове, накладывалось на встающие перед мысленным взором строчки выученной наизусть записки. Отпустить его. Изана просил ее отпустить его. Все кругом твердили ей, что она должна это сделать. Они все были правы, а она — нет? Это действительно было правильным решением? Дать ему уйти. Вырвать с мясом из своего сердца тревогу и боль о нем. Выбрать себя. Выбрать себя — без него. Отпустить его. — Как будто это так просто, — прошептала Мичиру, невольно морщась от почти физически ощутимой боли в сердце, которую вызывала эта мысль. Сейшу тихо хмыкнул, вынул новую сигарету из пачки, прикурил. Сквозь повисшее между ними облако сигаретного дыма Мичиру заметила в его глазах новую, тяжелую и измученную эмоцию, которую не смогла разгадать. А может, ей это просто померещилось. — Конечно, это непросто, — тихо ответил Инуи каким-то странным, неожиданно потускневшим голосом, выдыхая новый дым из легких. — Правильные решения зачастую именно такие. Они посидели еще с минуту в опустившейся на них звенящей тишине, хранившей эхо всех слов — прозвучавших и несказанных. И когда эта тишина стала для Мичиру слишком тяжелой, слишком громкой — она решительно поджала губы и резко поднялась на ноги. — Ладно. Мне пора, Инуи. Спасибо за кофе. — Счастливо, Мичиру, — кивнул ей Сейшу и, не добавив больше ничего, тоже поднялся, чтобы проводить ее к выходу из автомастерской. Бредя назад к остановке, она все прокручивала и прокручивала в своей гудящей голове этот разговор. Сердце бунтовало и упиралось — тем сильнее, потому что чувствовало: Инуи прав. Перед Изаной лежал выбор, который он сделал без раздумий. И этим выбором была не она. Несмотря на чувства, которые он к ней испытывал — а Мичиру знала, знала сердцем, что чувства были, — он все равно не выбрал ее. Это не было чем-то новым для Мичиру. Большинство важных людей в ее жизни никогда ее не выбирали: ее не выбрала мать, ее не выбрал отец, ее не выбрал бывший парень. Ее не выбрал Изана. Вместо этого он велел ей самой сделать это. Выбрать себя. Кто, как ни она сама, была тем человеком, кто должен был заботиться о ней и ставить ее безопасность и благополучие на первое место? Мичиру плохо справлялась с этой задачей, она прекрасно понимала это. Продолжая и дальше бежать за Изаной по тонкому, шаткому мосту, она рано или поздно рухнула бы в пропасть, так и не успев догнать его. А если бы догнала, именно он мог бы стать тем человеком, кто столкнул бы ее в бездну. От этих мыслей пронзало болью — эта боль жгла, жалила и царапала изнутри диким зверем, оставляя на сердце кровоточащие невидимой кровью раны. Раны эти болели еще мучительнее от того, что Изана перед своим отъездом позволил ей заглянуть в него слишком глубоко и разглядеть эфемерный призрак того, как все могло бы быть между ними — в другой жизни, в другом мире, в другой реальности. Обрывки вчерашнего сна мелькнули перед глазами болезненным напоминанием о несбыточном, солью обжигая свежие раны. Он сказал отпустить его. Мичиру не хотела отпускать, но, возможно… Возможно, это было единственным, что ей оставалось.

***

— Я так счастлива снова увидеть тебя, дочка, — в который уже раз повторила Сатоми Акимару, ласково накрывая сухой ладонью пальцы Мичиру на столе поверх самодельной плетеной скатерти. Ее рука была очень теплой, слегка шершавой, с немного узловатыми от возраста пальцами с аккуратными, коротко стриженными ногтями. Мичиру улыбнулась ей с нежностью и накрыла их переплетенные пальцы второй ладонью. — Я тоже счастлива, тетя, — прошептала она и улыбнулась еще шире. Эта встреча была лучшим, что случилось с ней за последние несколько месяцев. Акимару-сан жила в маленькой, но очень опрятной и аккуратной квартире на окраине Йокогамы. В ее доме все дышало добротой и уютом: начиная от удобных потертых кресел в гостиной и заканчивая памятными фото на стенах. За свою долгую жизнь Сатоми Акимару успела примерить на себя множество ролей, каждая из которых нашла отражение на этих фотографиях: она была спасателем, волонтером, медсестрой в хосписе, няней в детдоме, а теперь еще и присматривала за одинокими стариками в доме престарелых. Но для Мичиру самой важной и драгоценной была другая роль этой доброй женщины: та, которую Акимару-сан сыграла в ее собственной жизни. Едва увидев ее на пороге, тетушка Акимару сгребла Мичиру в такое искреннее, теплое и ласковое объятие, что та не сдержала слез — в итоге они расплакались обе, выпуская со слезами все те слишком необъятные чувства, что не помещались сейчас в каждой из них по отдельности. Немного успокоившись, они обустроились в уютной кухоньке Акимару-сан, которая тут же принялась хлопотать над столом, вынося на него горячий домашний пирог, закуски и свежесваренное какао. Поначалу Мичиру опасалась возможной неловкости, которая могла возникнуть между ними после такой долгой разлуки, но тетушка Акимару даже шанса не дала случиться подобному, ненавязчиво окутав ее своей искренней заботой и засыпав миллионом вопросов о ее жизни. Мичиру чувствовала, что с этой женщиной может говорить обо всем на свете. Снова чувствовала себя маленькой девочкой, доверчиво глядевшей в эти карие глаза, что смотрели на нее в ответ с такой добротой. Чувствовала себя так спокойно и безопасно в этой крохотной квартире. Некогда черные волосы Акимару-сан, сейчас убранные в опрятный пучок на затылке, давно уже присыпала серебром седина. Когда она улыбалась, тонкие лучики морщинок вокруг ее глаз улыбались вместе с ней — и от этого она казалась Мичиру удивительно красивой и молодой, несмотря на почтенный возраст. Ее руки пахли выпечкой и теплом, а еще — тем самым въевшимся в морщинистую кожу ароматом свежего стирального порошка. Запах был совсем незаметным, едва уловимым, но Мичиру не могла подавить счастливую улыбку каждый раз, когда чувствовала этот знакомый с детства аромат. На ее коленях развалился Адзуки — черный кот тетушки Акимару: неповоротливый старикан с седеющей шерстью, рваным ухом и слезящимися янтарными глазами, которые он блаженно прикрывал, когда Мичиру почесывала его под подбородком. Она с трудом отогнала от себя воспоминание об Изане: он ведь рассказывал ей о коте Акимару-сан, вот только говорил, что его самого Адзуки невзлюбил. К Мичиру же у кота явно были куда более теплые чувства. Об Изане тетушка Акимару упомянула лишь единожды и вскользь, но Мичиру все равно пришлось призвать всю свою силу воли, чтобы выдавить из себя беззаботную улыбку и не подать виду, как больно ей было на самом деле. Один лишь звук его имени ощущался будто игла, с размаху загнанная под ноготь. — Какой же ты красавицей выросла, Мичиру, — ласково улыбнулась ей Акимару-сан и заботливо положила на ее тарелку еще один кусочек сладкого яблочного пирога. — И подумать только: врач! Я так горжусь тобой, милая. — Я пока что еще не врач, тетя, — скромно напомнила Мичиру, но щеки ее приятно полыхнули от румянца, вызванного словами Акимару-сан. Ей было так хорошо сейчас — здесь, с этой доброй женщиной. Ее тепло и ласка изгоняли из ее измученного сердца поселившиеся там холод и боль. Почесав за ухом тихо мурчащего Адзуки, Мичиру добавила: — Мне еще нужно сдать выпускные экзамены и пройти интернатуру под руководством опытного хирурга. — Я верю, что ты станешь самым лучшим врачом, моя девочка, — Акимару-сан мягко погладила ее по плечу. — Тебе подходит эта профессия. Ох, а что ж это я сижу! — неожиданно всполошилась тетушка и, поднявшись, подошла к кухонному шкафчику, где принялась суетливо перебирать его содержимое. С радостным восклицанием она наконец нашла то, что искала, и развернулась к Мичиру, победно демонстрируя ей запечатанную бутылку дорогого красного вина. Мичиру расплылась в удивленной улыбке и весело вскинула одну бровь, когда тетушка Акимару подошла к столу, неся в одной руке бутылку, а в другой — старенький штопор. — Не уверена, правда, что смогу сама ее открыть, — извиняющимся тоном предупредила Акимару-сан, кивком головы указывая на штопор в своей руке. — Давайте открою, у меня в этом есть опыт, — улыбнулась Мичиру и протянула руку за штопором. Адзуки с недовольным мявом соскочил с ее колен, когда она поднялась, чтобы было удобнее выкручивать пробку. Вино действительно было отличным и, к тому же, очень недешевым. Мичиру почувствовала легкий укол вины — должно быть, Акимару-сан специально купила его для встречи с ней, хотя стоимость этой бутылки, вероятно, ощутимо ударила по ее карману. — Как ловко у тебя получается, — с облегчением заметила тетушка Акимару, ставя на стол бокалы и опускаясь на свой стул. — Обычно это Изана всегда открывал вино, которое сам же мне и приносил, когда навещал меня. Эта бутылка тоже его подарок. Мичиру замерла на миг, перестав тянуть за штопор. Она оказалась не готова вот так внезапно вновь услышать об Изане, и его имя произвело на нее эффект смачного хука прямиком между глаз. Сердце подскочило и сорвалось в ставшие уже привычными кульбиты под ребрами от упоминания о нем. Стоило догадаться, что Акимару-сан не сама купила себе такое дорогое вино. По дороге сюда Мичиру обдумывала, как ей завести разговор об Изане, но, встретившись со своей бывшей нянечкой, она внезапно поняла, что спрашивать о нем не будет. Не хочет. Пускай этот день принадлежит только им с тетушкой Акимару. Вот только Изана, даже оставив ее, похоже, не собирался окончательно исчезать из ее жизни, потому что Акимару-сан продолжила мягким голосом: — Выпьем по бокалу за нашу встречу. Да и день рождения Изаны заодно отметим, раз уж в этом году он не празднует его со мной. Мичиру, как раз в этот момент вытянувшая пробку из бутылки и снимавшая ее со штопора, нервно дернулась, и корковая затычка выпала из ее руки. Адзуки, проявив несвойственную его почтенным летам прыть, тут же подскочил к пробке и подцепил ее лапой, отправляя в лихой полет по всей кухне. Но Мичиру даже не обратила внимания на проделки кота. — День… — слабо пролепетала она, чувствуя, как начинают подрагивать кончики пальцев. — У него что, сегодня… Акимару-сан слегка нахмурилась, с беспокойством вглядываясь в ее побледневшее лицо. — Ну да, сегодня — тридцатого августа, — кивнула она и слегка прищурила карие глаза, отчего в их уголках вновь распустилась паутинка морщинок. — Он разве не сказал тебе? Не сказал. Конечно, он не сказал ей. Изана вообще избегал чрезмерной откровенности с ней, да и отношения их так и не успели перейти на хотя бы отдаленно доверительный уровень, достаточный для того, чтобы назвать друг другу даты своего рождения. Отношения, ха. Как будто между ними были какие-то отношения… Значит, сегодня у него день рождения. Почти на месяц раньше, чем у нее самой. Неожиданно Мичиру поймала себя на болезненной мысли, что она ведь даже не знает точно, сколько ему лет: старше он ее или младше, а может, они вообще одного возраста. Мичиру ничего о нем не знала. И теперь уже вряд ли когда-нибудь сможет узнать — по крайней мере, лично от него. — Он… не слишком любит рассказывать о себе, — скованным голосом пробормотала она и принялась разливать вино по бокалам. Мичиру чувствовала на себе пытливый, все еще обеспокоенный взгляд тетушки Акимару, но упрямо не смотрела на нее, полностью сосредоточившись на бордовых ручейках, с приятным бульканьем вытекавших из бутылки в бокалы. Она боялась, что Акимару-сан сейчас начнет задавать ей неудобные вопросы касательно ее знакомства с Изаной, но та вместо этого произнесла совсем другое: — Он такой, ты права, — вздохнула пожилая женщина и расстроенно покачала головой. — Всегда все держит в себе, даже слишком. Ох, но хоть тебе-то он сказал, в какой университет уехал учиться? Этот вопрос заставил Мичиру наконец посмотреть на свою бывшую нянечку. Мысленно повторив его про себя, она недоуменно моргнула раз, другой, а затем растерянно переспросила: — Университет? — За границей, — кивнула Акимару-сан. Поднеся бокал к губам, она аккуратно пригубила вино и вновь отставила его на стол. — Мне Изана сказал лишь, что уезжает учиться в другую страну, но такую интригу развел вокруг этого дела. Говорил, «чтоб не сглазить». И когда только мальчик успел стать таким суеверным… Мичиру слегка нахмурилась, пожевала нижнюю губу, а затем сделала большой глоток из своего бокала. Значит, вот что Изана наплел тетушке: что уезжает учиться в другую страну. Сейчас для нее становился очевидным неоспоримый факт: он не собирался продолжать общение с тетушкой Акимару. Изъял себя из ее жизни точно так же, как сделал это с Мичиру, вот только пожилой женщине, в отличие от нее, он не сказал правду, вместо этого запылив ей глаза красивой ложью. Правду, ха… Ведь полной правды он не сказал и ей. Мичиру понятия не имела, что задумал Изана, но одно было очевидным: он сделал все, чтобы отрезать себя от тетушки Акимару и от нее самой. У него был выбор, и он его сделал, но ни для нее, ни для Акимару-сан места в этом выбранном для себя будущем он не оставил. — М-м… — глухо промычала Мичиру, за шкирку вытаскивая себя в реальность из тяжелых раздумий. — Нет, мне он тоже ничего не сказал. — Остается ждать, когда он даст о себе знать, — расстроенно вздохнула тетушка Акимару. — Да, наверное, — Мичиру растянула губы в искусственной улыбке, чувствуя, как печет ее язык от этой выдавленной из себя туманной недосказанности. У нее было очень плохое предчувствие, но возможности хоть как-то повлиять на ситуацию Изана ее лишил. Он тщательно оборвал все связи с ней, и теперь Мичиру хорошо понимала, почему он не побоялся дать ей номер телефона тетушки Акимару. Знал, что пожилая женщина никак не сможет помочь ей отыскать его. Он оставил их обеих, но взамен дал им возможность вновь обрести друг друга после того, как сам он ушел из их жизней. Говнюк. Был настолько уверен, что Мичиру не сдаст его с потрохами тетушке Акимару, рассказав, что на самом деле никакой он не приличный студент, а связанный с криминалом неблагополучный отморозок? Какую-то мелочную, мстительную часть души Мичиру так и подмывало вывалить всю правду о нем Акимару-сан, но… Этот порыв она задавила на корню. Ни к чему рушить созданную им приятную иллюзию для доброй женщины. Как бы сильно ни злилась на него, как бы ни бесилась, как бы ни была обижена — Мичиру не хотела очернять Изану перед тетушкой Акимару. В конце концов, она ведь действительно была ему дорога, как и он — ей. — Я ведь взяла у Изаны твои контакты, когда он рассказал, что познакомился с тобой, — неуверенно призналась Акимару-сан и неловко прокашлялась. Мичиру в удивлении подняла на нее взгляд, а пожилая женщина лишь извиняющимся жестом пожала плечами и смущенно пояснила: — Только вот позвонить тебе я так и не осмелилась. Подумала: зачем вам, молодым, связываться со старухой вроде меня. У вас своя жизнь. Да и побоялась навязываться, ведь вдруг ты обо мне даже не помнила. В конце концов, ты была совсем малышкой, когда меня уволил господин Хирокава. В сердце щемяще кольнуло от ее слов, и Мичиру протянула руку, накрыла пальцами иссушенную теплую ладонь Акимару-сан и ласково пожала ее. — Снова встретиться с вами — для меня огромное счастье, тетя Акимару, — с нежностью заверила она, и старая нянечка мягко улыбнулась ей, заботливо накрыв ее пальцы своими. — Ты добрая девочка, Мичиру, всегда была такой, — кивнула Акимару-сан, поглаживая большим пальцем ее костяшки. — Сердце у тебя в правильном месте. Изана тоже это заметил. — Протянув руку, она ласково погладила Мичиру по щеке и улыбнулась. — Знаешь, я так рада за вас двоих. Конечно, теперь, когда он уехал учиться за границу, отношения на расстоянии могут быть непростыми, но я уверена, что… Мичиру удивленно заморгала, обескураженная ее словами, и от охватившей ее растерянности перебила пожилую женщину немного резче, чем хотела: — Тетя Акимару, о чем вы говорите? Теперь пришла очередь Акимару-сан теряться. Она нахмурилась и бросила на Мичиру пытливый взгляд. — Ну как же… — неуверенно начала она и нахмурилась еще сильнее. — Вы с Изаной ведь вместе, разве нет? Мичиру даже сама почувствовала, как сильно вытянулось ее лицо. Кровь прилила к щекам, а в груди потянуло знакомой ноющей болью. Растерявшись от неожиданности такого заявления, Мичиру даже не нашлась, что сказать, и поэтому просто сидела истуканом, хлопая расширенными, слезящимися глазами. — Ох, должно быть, я поторопилась с выводами, — стушевалась Акимару-сан и покачала головой, но взгляд ее оставался изучающим, будто она видела в переменившемся лице Мичиру что-то такое, о чем та и не подозревала. — Изана ведь действительно никогда прямо не говорил об этом, но… — Акимару-сан, с чего вообще вы взяли, что между нами что-то есть? — растерянно спросила Мичиру, надеясь, что прозвучит ровно и нейтрально, но ничего не вышло: голос сбивался и дрожал. Тетушка Акимару улыбнулась ей ласково и понимающе, по-доброму снисходительно — так улыбаются взрослые несмышленому ребенку, умиляясь его детской наивности. — Дочка, да ведь он же только о тебе и говорил, пока гостил у меня в этом месяце, — мягко проговорила она. — Я старая женщина, но все же не слепая. Так что же, я все-таки ошиблась насчет вас? Мичиру просто сидела и смотрела на нее, кусая губы и изо всех сил сдерживая слезы. Слова тетушки Акимару все еще отбивались звонким эхом от стенок ее сердца, причиняя боль — но эта боль почему-то не была больше такой острой. Так болит недавно зарубцевавшаяся рана, если ее слишком сильно потревожить. Значит, Изана говорил о ней. Вспоминал о ней, пока был у Акимару-сан. Все больше и больше Мичиру приходила к уверенности, что ее чувства к нему были взаимными. Пусть неосознанно, пусть нехотя — он все же подал ей достаточно знаков, чтобы позволить разглядеть это. Она ему нравилась. Не так, как все те его подружки на одну ночь. Она значила для него куда больше — об этом свидетельствовала и записка, которую он ей оставил. Записка эта жгла сейчас ее кожу через карман джинсов, в котором покоилась. Записка эта была еще одним свидетельством того, что Мичиру была небезразлична Изане. Записка эта также была доказательством того, что даже этих чувств, даже этого притяжения, даже этой взаимности — оказалось недостаточно. Недостаточно для того, чтобы Изана остался. Недостаточно для того, чтобы выбрал жизнь, в которой ей было бы место. Несмотря на свои чувства, вопреки им — он все равно ушел. Сделал свой выбор и оставил ее позади. Так стоило ли бежать за ним? Он ушел, а Мичиру осталась. Пришло время проявить здоровый эгоизм и подумать, наконец, о самой себе. Перестать беспокоиться о нем. Перестать мечтать о нем и надеяться. Он не вернется. А Мичиру задолжала самой себе заботы и тепла. Ей следовало научиться ставить себя и свои решения на первое место — так же, как это делал Изана. Он подал ей жестокий, но эффективный пример. Ей нужно было остановиться. Перестать бежать за человеком, который не хотел разделить с нею выбранную им дорогу. Перестать искать оправдания и надеяться спасти того, кто не желал спасения. Потому что нельзя спасти того, кто не желает быть спасенным. Изана ведь сам сказал ей это. И в этом он тоже был прав — просто Мичиру прежде так сложно было уложить в голове и смириться с этой неприятной ей истиной. — Я ошиблась? — осторожно повторила тетушка Акимару, обеспокоенно вглядываясь в ее потухшие, влажные от подступивших к ним слез глаза. — Нет, — проскрипела Мичиру севшим голосом и качнула головой, прикрывая глаза. Слезы защипали сомкнутые веки, но так и не пролились. — Не совсем. Просто… — она тяжело сглотнула и открыла глаза, подняла на встревоженную Акимару-сан усталый, выцветший взгляд. — Изана заставил меня понять одну очень простую истину, в которую раньше я не хотела верить. — Мичиру улыбнулась грустно, пожала одним плечом в обреченном, смиренном жесте, и тихо прошептала: — Иногда одной лишь любви недостаточно, чтобы преодолеть все препятствия. Не успела она опомниться, как Акимару-сан потянулась к ней, привлекла ее к себе и заключила в крепкое, теплое, пахнущее заботой и безопасностью объятие. Неожиданно для себя, Мичиру громко шмыгнула носом и тут же зажала рот рукой, смутившись нелепого звука, но тетушка Акимару лишь прижала ее к себе еще крепче, нежными пальцами перебирая ее волосы. — Ох, девочка моя… — прошептала пожилая женщина звенящим от печали голосом. — Вы оба еще так молоды. А жизнь умеет и любит преподносить нам сюрпризы, уж поверь старушке. Когда Изана обустроится на новом месте и пришлет мне свои новые контакты, почему бы мне по-секрету не поделиться ими с тобой, м-м? Но Мичиру знала, что тетушка Акимару вряд ли когда-нибудь еще услышит о том мальчике, который был ей так дорог. Изана ушел, выбрал свой путь, по которому собирался следовать далее без них обеих. И это значило, что Мичиру тоже должна выбрать свою дорогу. Идти по ней с гордо поднятой головой и забыть об этом дождливом лете, которое распотрошило ее душу и перевернуло с ног на голову всю ее жизнь. Она должна была это сделать в первую очередь ради себя самой — ведь она задолжала себе так много не подаренной заботы о собственном благополучии. Вот только как бы ни стирала его из памяти, как бы ни изгоняла из сердца, как бы ни заменяла воспоминания о нем другими — Мичиру знала, что забыть по-настоящему, до конца, не сможет. Ни спустя неделю. Ни спустя месяц. Ни… - спустя три года - Тоскливое февральское небо набухло серой пустотой высоко над ним и лениво сорило пушистыми снежинками, медленно укрывавшими холодным белым покрывалом кровавые пятна на асфальте. Он не двигался, замер, растворился в этой стылой тишине. Смотрел и смотрел в безучастное небо, прислушиваясь к себе — но боли не было. Ему должно было быть больно, он знал это, и то, что боль не приходила — было очень херовым знаком. Снег таял на его щеках, превращаясь в прозрачные капельки-слезы, серые небеса продолжали сыпать на землю холодные белые хлопья, будто желая полностью скрыть его грязь под этой чистейшей белизной. Ее глаза тоже были серыми — совсем как это под завязку набитое снегом зимнее небо. С той лишь разницей, что февральские тучи были холодными и тусклыми, а в ее глазах он всегда видел тепло и свет — даже когда она злилась, даже когда кричала на него, даже когда она плакала. Он научил себя никогда не жалеть о содеянном. Но сейчас, в этот пустой, холодный и одинокий момент его жизни, сожаления стали его навязчивыми, въедливыми спутниками. И он сожалел — так о многом. Но больше всего сожалел о том свете и тепле, которым так и не позволил согреть его, и о не сказанных словах, для которых в то время так и не нашел смелости…