Вперёд

Гоголь глядит в абсолютную тьму. — Думаешь, он может застрять в снегу? На перроне кроме них никого: в тёмный час перед самым рассветом, на пятиминутной остановке посреди заснеженного поля никто бы не додумался выходить, и проводницы, кажется, искренне удивляются их присутствию во внешней морозной темноте. Фёдор глядит вперёд нечитаемо. Нос поезда почти теряется за пеленой снега, не видно рельс, не видно ничего в принципе — только огромные сугробы по обеим сторонам от их состава, там где заканчивается кем-то заботливо расчищенный перрон. — Нет, — говорит он в итоге. — Не сейчас. Но если снег дойдёт до осей колёс, случиться может что угодно. — и возвращается к своей сигарете. Случится что угодно может абсолютно всегда. Выпуская изо рта дым, Коля Гоголь представляет себя создателем облаков. Он придумал это давным-давно, ещё в детстве, стоя на холодных остановках в ожидании автобуса из школы, прятал нос в шарф, смотрел на курящих взрослых — и дым, поднимающийся высоко-высоко в голубое, по-зимнему прозрачное небо. А потом высовывал нос из-под шарфа, надувал щёки и выпускал изо рта пар, точно зная, что крупицы воздуха растворятся — и, может, присоединиться к белым вихрам высоко-высоко. Теперь курящим взрослым был он, и думать об этом было смешно донельзя. Как минимум потому, что настоящий взрослый точно бы знал куда и откуда он едет. И, наверное, ехал бы для чего-то. Гоголь себя настоящим не чувствовал. Иногда даже человеком не чувствовал: всё складывалось как-то не так. Не то чтобы плохо, нет. Но не так, как у других. Его новый друг, Федя Достоевский, волновался совершенно напрасно: никто до него не доёбывался. Во всём вагоне он очень быстро стал другом буквально всем. Стайка мужиков, которые ехали на нижних, если поглядывали сперва косо на его выкрашенные ногти, длинную косу и подведённые глаза, очень быстро приняли его вместе с тем, как он перепил каждого из них в первую же ночь их поездки, и, если и считали странным, всё же немного зауважали. С компанией играющих в карты гопников, едущих через несколько мест от них, он тоже сошёлся очень быстро: тут сыграло на руку его умение тасовать, знание простейших карточных фокусов — и всех азартных игр, которые можно было провернуть с простой колодой. Проводницы полюбили его, сразу же найдя в нём беспроблемного пассажира, способного в случае чего помочь им… Во всём вагоне, со всеми вокруг, у Коли Гоголя всё было хорошо. У него в принципе всё и всегда было хорошо. Даже когда он заслуживал совсем иного. Коля усмехается уголком губ, сжимает в зубах сигарету. — Ты веришь в карму? Достоевский позволяет себе глубокий вздох — словно он очень устал, но Гоголь видит прекрасно, что на самом деле не так уж и раздражает парня. Они выходят курить на всех ночных остановках и неизменно оказываются вместе, и холод, который они встречают на станциях, намного сильнее холода, с которым его встречает Фёдор. — Если ты спрашиваешь про общее понятие, то нет. Я в него не верю — разве только частично. — Разве можно верить во что-то частично? — Я верю в то, что те, кто верят в карму, сами неосознанно приближают последствия, которые, как они считают, ими заслуженны, — со вздохом говорит Фёдор. — То есть, если определённый совершённый поступок считывается человеком, как «зло» — то есть в его сознании есть концепт зла, он будет стремится проработать собственную ошибку, в том числе через наказание, неосознанно приближая расклад, в котором эта «карма» к нему вернётся. Вот и всё. — То есть… Проще говоря — мы наказываем себя сами? — дёрнув бровями, поднимает взгляд Гоголь. — Проще говоря, да. Но всё не так просто. Потому что одни и те же действия могут быть или не быть злом. — Но есть объективное зло, — горячо возражает Коля. — Что-то, что всегда и всеми будет… — Да? — Фёдор переводит на него взгляд, наклоняет голову вбок, и впервые, кажется, глядит с интересом. С чем-то, отдалённо интерес напоминающим. — Например? — Ну… — Коля теряется, судорожно ищет в голове что-то, что можно было бы уложить на это — и что Достоевский, в свойственной ему нигилистической манере, не отмёл бы за ненадобностью. — Но ведь правда есть. Что, если ты сделал что-то плохое, на самом деле, не что-то, что можно вписать в рамки морально-этических вопросов, а по-настоящему ужасное, рядом с которым бледнеет даже убийство? Гоголь понимает, что заговорился, только когда замолкает. Фёдор смотрит на него своим долгим, чёрным взглядом, и — улыбается. А после — отбрасывает сигарету в снег и делает шаг к нему. — Если бы такое и произошло, — говорит он с мягкой улыбкой, значения которой Гоголь не понимает в итоге до самого конца, — расплатой было бы просто жить с осознанием совершённого зла. Расплатой и искуплением. Ты можешь не волноваться. Наказание всегда соразмерно. — Соразмерно?.. — Преступлению. — Мальчики, возвращаемся, возвращаемся по местам! — зовёт со своей ступеньки проводница, перекрикивая тяжкий, трубный вой локомотива. — Поезд отправляется! Они поднимаются в тамбур, и Коля чувствует себя совсем нехорошо, и чувствует, что сказал много лишнего, и что, кажется, должен сказать что-то ещё, и чувствует, что Достоевский наверное считает его каким-то ебанутым… Всё это чуть отступает, стоит ему поднять взгляд и увидеть его лицо. — Спокойной ночи, Гоголь, — говорит он неожиданно, хотя Коля не был уверен, что Фёдор в принципе запомнил его имя. Всё ещё улыбается. — Надеюсь, нам удастся пообщаться ещё. — Спокойной ночи, Федя, — растерянно откликается парень, убирая с лица влажные от снега пряди. Понимает очень мало. Понимает только… Кажется, он его… Заинтересовал. Коля забирается на свою полку, на которой едва может уместиться, устраивается поудобнее и долго-долго лежит, глядя на размеренно скользящее за окном пространство. Чёрные силуэту деревьев, редкие всполохи фонарей. Размышляет о зле, наказании. Искуплении. Засыпает легко, засыпает как всегда, словно и нет на душе никакой тяжести, словно всё как всегда, словно не меняется ничего в жизни, и мир не рушится, и всё совсем просто. У него всё всегда — просто.

***

Утром тяжесть тает окончательно. Коля Гоголь улыбается, легко соскальзывая со своего места, умывается, бодро отправляется к проводнице за чаем — и проводит ещё с час, развлекая её историями и шутками. Всё становится обычно: спокойно и правильно, и ему нравятся люди, и людям, как всегда, нравится он — и в этом, кажется, вся грёбаная проблема, но думать об этом хочется в последнюю очередь. Вскоре девушке ожидаемо пора возвращаться к работе — и Коля легко прощается, отправляясь гулять по вагону. Отчего-то очень хочется найти Фёдора, но Гоголь не уверен, в каком именно он вагоне, не говоря уж о том, какое у него место — так что отправляется наугад, идёт, покачиваясь по составу, растерянным и быстрым взглядом скользит по спящим лицам. Почему-то он уверен, что Фёдор не спит: не то чтобы они говорили об этом лично, но полное отсутствие сна на протяжении целой ночи, тёмные тени под веками и усталый взгляд были явно более красноречивы, чем их хозяин. Так что Гоголь продвигается по чужим вагонам, ловко уворачивается от конечностей, свисающих с полок, мельком цепляет взглядом разные мелочи вроде столов, остатков еды, стопок книг и кроссвордов, спутанных наушников и оставленных стаканов чая в подстаканниках, пока… — Ох… — совершенно глупо, восторженно по-детски, выдыхает он, распахнув глаза и замирая посреди прохода. — Как красиво! Юноша, кажется, единственный из всех, кто не спал этим утром в поезде, сидящий за своим боковым столом, растерянно поднимает взгляд — и Коля Гоголь чувствует, что, кажется, забывает, куда он вообще шёл и для чего отправился в чужой вагон. Юноша смотрит на него удивлённо — явно не понимает, смеётся Коля или нет, сарказм ли, но улыбается как-то на пробу осторожно, и Гоголь поспешно возвращает контроль над своей тупой речью и репликами. — Прости, в смысле… Я никогда не видел такого красивого цвета, — быстро поправляется он, не чувствуя никакого смущения. — То есть, это же фиолетовый, да? Очень светленький?.. Я видел только яркие и такие, знаешь, кислотные, а они смотрятся так мрачно, в общем… Чёрт. Я не очень хорош в знакомствах, а? — улыбается он, растерянно взъерошивая волосы на затылке. Чувствует себя совсем глупо. Юноша на боковом месте смотрит на него со смешливыми огоньками во взгляде. Улыбается, чуть прикусывая щёку — и протягивает ему тонкую ладонь. — Да, это сиреневый… Спасибо. Меня зовут Сигма. Коля касается бледных пальцев своими, глядит только в его глаза, и не может не улыбаться в ответ. Думает: как бы там ни было с кармой, наказанием, расплатой или чем бы то ни было ещё… Кажется, в этом поезде его ждёт только хорошее.