Вперёд

— Хм… А ты не очень любишь своё имя, да? Сигма лишь с улыбкой покачал головой. Своё имя… Он не слышал его так давно, что порой забывал о его существовании. Со времён школы никто не называл его тем именем, да что там — никто даже не знал. Семья больше не общалась с ним, друзей не осталось, и все новые знакомые знали его по новому имени — и его это более, чем устраивало. — Ты не подумай, мне нравится, — взмахнул рукой парень. Сигма запомнил: Коля Гоголь. В отличие от него… с настоящим именем. Он весь в принципе был каким-то более настоящим. Был словно более живым. — А почему так? Прости, если это слишком личный вопрос. — Вовсе нет, — отозвался Сигма, к собственному удивлению не обнаруживая никакого дискомфорта от обсуждений, которые обычно его доставляли. — Просто… Это ведь всего лишь буква. Одна из множества. Одна в длинном ряду, даже не в первой десятке. Не особо значимая, ничем не выделяющаяся. Как-то я подумал, что так… Что мне подходит. — А мне кажется, ты был бы самой первой буквой, — заметил Гоголь легко, опуская подброродок на руку. — Хотя в итоге ведь все буквы особенные, а? Нет более или менее важной. А ещё… Какие-то буквы могут нравится гораздо больше просто по внешнему виду, м? Сигма растерянно хлопает глазами, не в силах понять, о чём именно они говорят. По внешнему… Виду? Это какая-то шутка? Они всё ещё продолжают тему букв? Он уже совсем теряется, хлопает глазами, пытается скрыть растерянность в стакане с чаем, тянет к нему пальцы — и позорно сбивает его набок. Чёрное море в стакане — чай, непривычно крепкий, сладкий-сладкий, оставляющий во рту терпкий и тяжёлый осадок, разливается по скатерти медленно и неотвратимо. Сигма расстроенно смотрит на испорченную вещь, на ширящуюся чёрную лужу, думает о том, какой же он дурацкий, какой безрукий и несуразный — вовсе не понимает, как это у него вышло, и чувствует жгучий стыд перед красивым парнем за его столом, и не может заставить себя поднять взгляд. Но всё равно поднимает, когда обнаруживает в чайной море крошечную белую лодочку — из какой-то бумажки или чека. Нос кораблика, красивый и острый, словно компас указывает Сигме прямо на его хозяина, заставляет его поднять глаза и увидеть… не раздражение и жалость, нет, и даже не неловкость от его тупости. Сигма, действительно чувствуя себя тонущим, исчезающим навсегда в чёрном море, поднимает глаза и видит — свет. Сигма смотрит на него, и ему почему-то до странного, щемящего чувства хорошо. Словно в Гоголе на этот короткий миг собралось всё, что он искал в новом месте, словно это утреннее солнце в его пшеничных волосах это всё, что ему в принципе в жизни нужно, словно там, за спиной, вовсе не осталось того, от чего он бежал, словно всё рассеялось, словно туман под солнцем — от одной его улыбки. Сигма болезненно сводит брови. Ему все эти чувства знакомы даже очень хорошо — так что он лучше других знает, что ни к чему хорошему это не приведёт. Знает, что не должен вестись на улыбку очередного красивого мальчика, знает, что совсем не хочет, чтобы его сердце было разбито — снова, но… Кажется, всё равно ведётся. — Всё хорошо? — уточняет парень. Берёт с полки полотенце, протягивает ему с улыбкой абсолютно спокойной, в которой не читается ни насмешки ни отвращения. — Да, — выдыхает Сигма. Отводит взгляд. — Всё хорошо. Но я… Знаешь, мне нужно уйти ненадолго. Пойду попытаюсь отстоять очередь к воде. Встретимся позже? — Конечно, — хлопает ресницами Гоголь. Сигма лишь надеется, что не обидел его. Он ненавидит такое, не любит быть грубым, но… Так нужно. Так — необходимо. — Встретимся позже.

***

Следующие несколько станций Сигма едет один. Не поднимается со своего места и не включается в реальность, смотрит на проносящиеся поля, деревья, столбы и фонари. Смотрит на каждую из скользящих мимо деревень вдалеке, думает… Было бы славно исчезнуть в подобном месте. Сойти на незнакомой станции посреди пустоту, пройти по старой дороге через пролесок и поле, попасть в забытое всеми пространство. Найти себе дом. И оставить себя там, где никто, никто никогда тебя не узнает и не найдёт. Стать новым человеком, новой версией себя, максимально удалённой от прежней, и никогда не думать и не вспоминать о прошлом. То есть… О тех неясных, искажённых осколках, что остались у него от прошлого — и возвращались только для того, чтобы вспарывать его душу по ночам. Эмоциями, которых он даже не помнил. Сигма смотрит на каждый далёкий дом, на каждое проплывающее окно, и пытается предавить жизнь, которую он мог бы жить если бы был иным человеком. Человеком, который бы не боялся поднять глаза и столкнуться с кем-то, кто может в очередной раз раздробить его сердце. Впрочем, об этом Сигма старается не думать. Честно старается отвлекаться, даже достаёт из рюкзака какую-то книгу, что взял из дома наверняка для такого случая, но поезд проносится ещё сотню километров, проезжается ещё пара станций, и во время очередной остановки Сигма видит его снова. Он — живой, солнечный и улыбчивый, как и прежде, стоит на перроне с высоким, ссутулившимся парнем, курит, но машет руками так активно, что сигарета должна вот-вот потухнуть. Из окна Сигма наблюдает за этой живостью с улыбкой. Вовсе не удивляется тому, что Коля Гоголь нашёл друзей — он-то как раз выглядит так, словно ему друг любой в поезде. И от этого, вопреки ожиданиям, на душе как-то странно теплеет. Хорошо, что он не один. Что у него всё в порядке. Хотя бы по виду. У него кажется… Единственного в этом поезде всё в порядке.

***

— Итак, — Гоголь возвращается, едва трогается поезд, опускает на стол перед ним пакет с шавермой — купленной… На остановке? Для него? Ох, чёрт. — Кушай пока тёплое! Ты веришь в параллельные реальности? — Что? — Это, ну… Ну смотри, например, это если бы например в другой вселенной девочка продавец из того ларька у вокзала жила бы другую жизнь, была бы, скажем… президентом. Что-то пошло бы не так, и она прожила бы совсем другую жизнь! Типа альтернативные события, понимаешь? Сигма чуть улыбается. Забавно. Он не думал о таком прежде. Ему бы, если на то пошло, и в голову бы не пришло ничего подобного: реальность казалось неизменной и предрешённой. Жизнь, судьба. Словно ему, Сигме, был предначертан только один путь и только одна ветка развития событий. И путь этот был явно не из приятных. Но он правда не чувствовал в жизни никаких альтернатив — реальность влекла его вперёд и он не мог противиться, как и их поезд послушно несясь по знакомым рельсам навстречу неизвестности. Что угодно могло измениться. Но его дорога, его рельсы, и, кажется, конечная точка назначения — нет. Никогда. — Звучит как что-то хорошее, — осторожно говорит он в итоге. Чувствует себя совсем глупо. — Но я не могу представить, какие бы ещё реальности могли бы быть. — Ой, да множество! — заверяет его Гоголь, вскидывая взгляд вверх, к лучам солнца, мелькающим в окнах. — Представь например… вдруг есть реальность, где мы живём в одном доме и становимся лучшими друзьями? Или… или где мы все имеем суперспособности! Надеюсь в такой у меня был бы полёт… О, о! Или реальность, в которой мы ходим в один в универ и вместе страдаем всякой фигнёй на парах, а потом встречаемся в кафетерии и всё становится лучше! Или наоборот, вдруг есть такая, в которой я общаюсь только с Федей? О, это мой сосед по вагону, я покажу его тебе… И точно должна быть реальность, очень похожая на эту, где мы долго-долго едем по жуткому холоду с тобой вместе, разговариваем о всяких мелочах, а потом становимся друзьями… — Коля замолкает, смотрит на него — и Сигма видит в его глазах отражение всех сюжетов, которые он смог придумать. — Да, — говорит он. — Было бы славно. Тогда… в какой реальности ты бы хотел оказаться? Гоголь лишь вздыхает — абсолютно беспомощно, Сигма знает, потому что и сам чувствует себя подобным образом. Думает: они оба знают, что хочет ответить парень. Знают, что было бы правильно. И знают, что сейчас лучше не говорить правду. И кажется… Гоголь его понимает. К сожалению или к счастью. — Конечно же со сверхспособностями, — тянет Коля. Улыбается — и переводит взгляд в окно, к заходящему редкому солнцу.