Ярмарка памяти

До обеда старик-мастер успевает сделать только одну вазу, а после обеда засыпает, едва начав вторую. Шансов расписать свои обычные три у него нет никаких. Тэхён знает, что мастер расстроится, и рискует – пока тот спит, расписывает еще одну вазу, быстро, но старательно копируя все мелочи и буквально молясь о том, чтобы старику на лысину не села оса, или Чимин не задел бы его, пробегая мимо с башенкой только что отшлифованных мисок. К счастью, учитель спит достаточно долго, а проснувшись, снова не замечает подвоха, уверенный, что это его собственная работа. Но на этот раз скрыть шалость от хозяина не получается. За ужином, когда старик уже снова кемарит на своей подушке, Инсон делает Тэхёна героем маленькой, но очень веселой истории. Тэхён смущенно заливается краской, слушая, как ревностно он охранял старческий сон, а при каждом вздохе деда норовил спрятаться под стол вместе со своей подделкой. У Инсона настоящий талант превращать в анекдот даже самые простые вещи. Тэхён понимает, что по всем законам этого места не сделал ничего плохого, и влететь ему вроде бы не должно. Но, в отличие от остальных – подмигивающих, смеющихся и похлопывающих по плечу, Юнги долго смотрит на него в упор, как будто зверушка сделала что-то такое, чего от нее совсем не ожидали, – пустилась в пляс или заговорила человечьим голосом. Тэхён уже готов провалиться сквозь землю, когда ему на помощь приходит все тот же Инсон: – Юнги, хитрец, твой пацанчик-то и правда нашинским оказался! Ты как в воду глядел, что он приживется! – Вот и хорошо, – взгляд Юнги смягчается, Тэхён даже готов поклясться, что сейчас Юнги впервые ему улыбнулся. – Значит, договориться вы сумеете. Ёнсу, Тэхён, есть разговор, останьтесь сейчас… Три года назад Юнги сам отвозил свой товар в Город и задешево пристраивал по знакомым лавчонкам. Но дело росло не только у Юнги. Один из его еще довоенных знакомых – мужик умный и предприимчивый – постепенно взял в свои руки чуть ли не всю городскую торговлю, и Юнги удалось вовремя с ним договориться. Теперь вопросы сбыта Юнги не заботили, а в мастерскую раз в несколько дней приезжал «человек от Намджуна»: привозил деньги, забирал товар и передавал пожелания лавочников относительно ассортимента. Сегодня утром, заинтересовавшись работами Тэхёна, «человек от Намджуна» сделал заказ от своего имени: ему нужно было удивить подарком какого-то сановника и при этом не проделать дыру в собственном кармане. Заказ был небольшим – винная бутыль, поднос да полтора десятка миниатюрных пиал – и не сулил особенной выгоды. Но благодаря ему у мастерской появилась возможность показать свою керамику покупателям совсем другого уровня. После ужина Юнги, Ёнсу и Тэхён остаются обсудить будущее изделие. Тэхёну не верится, что двух замечательных мастеров будет интересовать его мнение. И ладно бы только по поводу рисунка, так его привлекают еще и к выбору форм! Вначале Тэхён очень осторожен в своих идеях, но его поддерживают, с ним советуются, а Чимин, не скрывая восторга, крутится рядом. И Тэхёну жаль только одного: пока Ёнсу сделает заготовки, пока они высохнут и пройдут первый обжиг, пока Юнги их обточит, придется ждать не один день. А Тэхёну не терпится начать прямо сейчас. Время переваливает за полночь, а Тэхён никак не может уснуть. Он представляет себе, как рассказал бы о своем успехе Ему – Человеку, которого не хватает. Он бы понял и разделил радость Тэхёна, похвалил, поддержал и дал бы хороший совет. А потом обнял бы за плечи и прижался губами ко лбу: «Будь счастлив. Пожалуйста, будь счастлив…» Наваждение, отступающее днем, в темноте ночи возвращается с новой силой. Тэхён будто чувствует руки на своих плечах – теплые, сильные, нежные. Одна скользит на шею, на затылок, чуть наклоняет голову Тэхёна, и лбу уже холодно от того, что к нему больше не прикасаются такие же теплые и ласковые губы. Тэхён ворочается, сам себя обнимает за плечи и трет затылок, тычется лбом в спину Чимина и тут же отстраняется, потому что ощущения все равно не те, а Чимин может и проснуться. И тогда ему придется все объяснять. Тэхён лишь надеется, что утром жизнь опять покажется проще; что рассвет принесет с собой новые заботы, а кисть и краска – сосредоточенность и душевный покой. Что в тот момент, когда на кувшине взмахнет крыльями кобальтовая птица, Тэхёну совсем не захочется ничего усложнять. Он будет потихоньку завоевывать уважение Юнги, постарается принести пользу его мастерской и стать частью их дружной семьи. Он будет честно работать и когда-нибудь все вспомнит. А потом подставит лоб для поцелуя, обнимет в ответ и скажет: «Да, я счастлив. Счастлив, что ты снова будешь со мной». «Меня зовут Тэхён. «Колдун» из Города заставил Юнги взять меня на работу. И я сделаю все, чтобы Юнги об этом не пожалел. А потом я обязательно найду Тебя».

***

Утром, и правда, все становится проще: ожидание не затягивается. Юнги развивает идею и хочет освоить производство более изящных наборов кухонной утвари с росписью в едином ключе – похожими, но чуть отличающимися сюжетами. Конечно, эти изделия будут стоить дороже, чем горшки с листиками, и уж тем более горшки без листиков, но Юнги вполне представляет себе возможности городских мастерских, а также то, что хороших художников в Городе мало, и за свою работу они берут большие деньги. Так что у их мастерской будут все шансы посрамить конкурентов – как минимум в ценовом вопросе. Тэхён вновь и вновь оказывается в центре всех обсуждений. И если раньше работа поглощала Тэхёна, то сейчас он в ней просто захлебывается. Ему приходится вникать и во многие тонкости технологии, на первый взгляд его не касающиеся. К сожалению или к счастью, не все великие идеи можно воплотить, и Тэхён по необходимости начинает ориентироваться и в формовке, и в обжиге, и даже в составе глазуровочных смесей. Образованность и природное любопытство прокладывают ему дорогу в души мастеров, а хорошее воспитание позволяет обходить неловкие ситуации, «не замечать» чужих ошибок и легко поддерживать любую беседу. Общение все чаще из рабочего переходит в дружеское. Юнги больше не смотрит на Тэхёна тем резким взглядом с оттенком ненависти, но его прохладное отношение все еще заметно: он единственный, кто разговаривает с Тэхёном исключительно по делу и довольно сухо. Наверное, ему непросто забыть о том, что Тэхён здесь вовсе не потому, что «хитрец глядел в воду», но Тэхён чувствует, что лед тает: между ними устанавливается некое подобие игры в «я знаю, что ты знаешь». Поэтому, когда приходит пора отдавать городскому торговцу его заказ, Тэхён, ни капли не сомневаясь, собирается выйти к погрузке вместе с хозяином, чтобы своими глазами увидеть, понравится ли его работа. Он уверен, что Юнги не будет против, но Юнги его останавливает: – Лучше не надо. Это не слишком приятный человек. Не порть себе настроение. У Тэхёна нет никаких причин не доверять Юнги, и он благодарен ему за заботу, но унять любопытство отнюдь не просто. Вместо того, чтобы послушаться и вернуться в цех, Тэхён прячется за створкой ворот, в щели которой довольно хорошо видно и повозку, и все происходящее вокруг нее. «Человек от Намджуна» оказывается низеньким, толстым и действительно неприятным: на Юнги ухитряется смотреть свысока, а перетаскивающих ящики Чимина и Ёнсу вообще не замечает. Но вот с художником, «который сделал эту красоту», скупщик очень даже желает встретиться лично: – Юнги, зачем такой талант от меня скрываешь? Зови его сюда, я ему сам буду кланяться! Или боишься, что в Город переманю, а? – Не сердитесь, господин. Наш художник очень застенчив. Давайте простим ему эту маленькую причуду, а я с удовольствием передам ему все, что вы пожелаете. Не успевает Тэхён удивиться, как толстяк хлопает себя ладонью по лоснящемуся от пота лбу: – А-а-а, как же я сразу-то не допёр? Ты что же, еще одного убогого подобрал, да? Совсем страшный, да? Хуже него? – кивок в сторону Ёнсу. – Поэтому и носа не кажет? Ёнсу еще ниже опускает голову, а Тэхён вцепляется в доски, чтобы не выскочить и не дать воли своему гневу. В этот момент он понимает, насколько тяжело приходится Юнги, вынужденному пресмыкаться перед подобными жирными ничтожествами. А Юнги совершенно спокойно продолжает врать, причем так, словно делится с этим жирным шакалом огромным секретом: – Вам не откажешь в проницательности. Что ж, вы угадали: он тоже жертва войны. Ему крепко досталось, но, к счастью, это никак не отражается на его умении рисовать. Тэхёна не смущает ложь Юнги: если тот соврал, значит, так было нужно. К тому же о несостоявшемся общении с торговцем Тэхён совсем не жалеет. Но от всей этой сцены остается какой-то неприятный осадок, ощущение, будто Юнги ему не доверяет. Неужели Юнги действительно боится, что Тэхён сбежит в Город? Считает его настолько неблагодарной скотиной? Или из-за угроз Колдуна не имеет права отпустить? Открыто поговорить с Юнги Тэхён пока не решается, хотя ему очень хочется и спросить, и уверить Юнги в том, что он не уедет ни в какой Город, пока будет нужен здесь. Возможно, Тэхён наберется смелости вечером, или завтра, или через несколько дней, но сейчас он просто возвращается к работе. Он расписывает пару кувшинов, дорисовывает дракона на стариковской вазе, задумавшись, перебирает вчерашние листы рисовой бумаги с набросками их будущих изделий, слегка подправляет линии. Закончивший погрузку Ёнсу за кругом тоже что-то пробует, Тэхён засматривается на его изуродованные огнем, но очень ловкие руки, подхватывает новую форму, тут же переносит ее на бумагу, играет пропорциями… – Ой, а это кто? От громкого голоса Тэхён подскакивает и роняет кисточку. Чимин, который стоял у него за спиной, тут же бросается ее поднимать, а Тэхён замирает в несказанном удивлении: на листе бумаги перед ним никакие не кувшины и не бутыли. Там человек. Сам того не заметив, Тэхён нарисовал мужчину, склонившегося над гончарным кругом. Затылок тут же дергает болью: Тэхён словно выпал из жизни на час или два, совершенно не понимая, что делает, и теперь даже не помнит об этом. Что это – еще одно проявление его неизвестной болезни? Он не может сообразить, что ответить Чимину, а к ним, привлеченные возгласом, уже спешат остальные. Обожженные руки Ёнсу и устремившаяся вверх мокрая глина – это последнее, что помнит Тэхён. И в нарисованном человеке действительно есть что-то от Ёнсу – старательность, наклон головы. Тот всегда низко наклоняется – отчасти из-за роста, отчасти из-за желания спрятать лицо. Лица гончара на рисунке тоже не видно, но его фигура ничуть не крупная, похожая, скорее, на фигуру Юнги. Разве что плечи чуть шире… И волосы короче… – …А руки-то как у меня! – А головой вроде на Чимина похож… Хотя нет, если волосы только… – Да Чимин же платок не снимает, какие волосы? – А круг маленький, как у Донхуна! – А рубаха такая только у Юнги… В конце концов, под молчаливое согласие Тэхёна гончары сходятся на том, что он хотел нарисовать кого-то из них, но что-то не получилось, и в итоге нарисовал «просто как будто всех сразу». Но Тэхён понимает: если бы он стал рисовать кого-нибудь их них, то непременно нарисовал бы. С лицом или без лица, но нарисовал бы так, что не возникло бы ни малейших сомнений. Человек на рисунке совершенно точно не был ни одним из местных мастеров. Совпадение отдельных черт – лишь случайность. И легкие, почти невидимые штрихи на заднем плане складываются очертанием незнакомого окна, непохожего на окна в их цехе. – Н-да, – задумчиво хмыкает Юнги. Он заходит в цех, когда мастера уже возвращаются к работе, и лишь Юна еще задерживается возле Тэхёна, разглядывая рисунок. – Это здорово, правда? Может, закажете ему краски? Он же настоящий художник. Сомнительно, чтобы Юна видела в своей жизни настоящих художников, но Юнги кивает: – Я попробую. А Тэхён не находит в себе мужества даже поблагодарить. Как получилось, что разум его покинул? Чем он болен, и что с ним будет дальше? Будет ли он медленно сходить с ума или однажды просто снова забудет все, что было? Снова будет повторять собственное имя, шарахаться от Чимина и знакомиться с остальными? Он весь вечер мучает свою несчастную память, пытается представить себе, как гончар отрывает взгляд от работы и показывает свое лицо. Почему-то Тэхёну кажется, что если он узнает этого человека, то помутнение рассудка будет оправданным, а болезнь отступит. Только ничего не получается: синий набросок человека не обретает ни лица, ни имени. Тэхён долго лежит, уткнувшись в стену лбом, а когда, убаюканный размеренным дыханием Чимина, все же засыпает, спит недолго и беспокойно. К рассвету его сон оборачивается кошмаром. Тэхён просыпается то ли от собственного крика, то ли от криков Чимина, который трясет его так, что двоится в глазах: – Тэ! Проснись, проснись! Ну, просыпайся же, Тэхён! Комната ошеломляет тишиной и мертвой серой неподвижностью. Только что перед Тэхёном бушевало пламя, с низким утробным воем пожирая весь мир, а Тэхён, скованный по рукам и ногам абсолютным, нечеловеческим ужасом, стоял и ждал своей участи. Его оцепенение проходит не сразу. В первые секунды он и вовсе не может пошевелиться, а потом неловко дергается в руках Чимина и цепляется за стену – пусть мертвую, пусть холодную, но не охваченную пожаром. Он не может отдышаться и кашляет, словно наглотавшийся дыма. Сердце колотится так быстро и сильно, что больно в груди. А Чимин стискивает его в объятиях, прижимает к себе и все умоляет проснуться, всхлипывая перед каждым словом. Пронзительно скрипит дверь, и в комнату врывается их ближайший сосед – северянин. А снаружи уже слышен стук костылей Инсона и взволнованный возглас Ёнсу. Тэхён понемногу приходит в себя. – Простите… – он снова откашливается, но голос все равно хриплый, надорванный, – простите, я разбудил вас. Мне что-то приснилось. Это сон… всего только сон, простите… – Слава Богу, я уж испугался… Ничего, я еще не ложился, только пришел, – облегченно выдыхает северянин. Они с другом круглосуточно следят за печью, поэтому спят по очереди, когда получается. – Значит, все в порядке? – Да, простите… Ёнсу, непонятно как уместившийся в дверном проеме, разжимает огромные кулаки. Он был готов сразиться с неведомым врагом, а теперь неловко переминается с ноги на ногу и прячет руки. Северянин выталкивает его из комнаты и уходит сам, аккуратно прикрыв за собой дверь. А Чимин не отпускает Тэхёна – еще крепче прижимает его к себе и тихонько всхлипывает. Тэхён чувствует, что сердце Чимина стучит так же быстро, как и его собственное. – Я тебя напугал, да? Прости… Он осторожно высвобождает одну руку и дотягивается до волос Чимина, гладит его по голове. Поза не слишком удобная, но Тэхёну очень нужны эти объятия. Конечно, если бы его обнимал не Чимин, а Тот Самый Человек, то было бы еще лучше, но, выпотрошенный своим кошмаром, Тэхён согласен и на Чимина. Они снова остаются в комнате только вдвоем, и бьющееся в унисон сердце друга словно ждет его откровенности: слезы и слова вырываются наружу, как вырывалось пламя из окон горящего дома: – Мне страшно, Чимин… я не знаю, что со мной происходит, я не помню, как нарисовал вчерашнего человека, совсем не помню, понимаешь? Я рисовал какие-то вазы, а потом просто засмотрелся на руки Ёнсу, и все… Мне кажется, я схожу с ума… И Юнги мне не доверяет, а теперь еще этот сон… Чимин, я не знаю, может я и правда уже сумасшедший, но поверь мне, это не сон… все было по-настоящему. Я думаю, это было со мной на самом деле, этот пожар… Я как будто был там и стоял… смотрел, как все горит… как люди горят… а я стоял и смотрел, смотрел… Это же невозможно – стоять и смотреть, и не спасать, и не убегать, просто смотреть, как будто тебя что-то держит… И Юнги… Я еще вчера не понимал, почему он так со мной, а теперь мне кажется, что понимаю. Он знает обо мне что-то, да? Знает, какой я на самом деле? Что я вот так вот мог стоять и смотреть, как горят люди? Их было много, Чимин, этих людей… много мертвецов, и тех, кто горел прямо у меня на глазах, а я… даже не пытался… смотрел… Я хотел кричать, но не мог… – Ты… кричал, – шепчет Чимин и снова шмыгает носом, – очень сильно… как будто тебя убивали… Медно-розовый рассвет отвоевывает комнату у темноты, выхватывает светлые пятна сбившегося в кучу одеяла. Они так и сидят, крепко обнявшись, стыдясь показать друг другу заплаканные лица. Чимин тоже приходит в себя: к нему возвращается его обычная разговорчивость, а Тэхён понимает, что очень этого ждал. – …Может, это все-таки сон? – продолжает Чимин. – Мне тоже иногда снится что-то страшное, после войны вообще часто снилось. А потом проснешься, отдышишься – и вроде все нормально. Сны – они такие. К обеду уже и не помнишь ничего… Тэхён вздрагивает: нет, он не может позволить себе ничего забыть. Даже пожар, страх и мертвых людей. Это его воспоминания, их нельзя потерять, их нужно запомнить, обязательно… – Ты куда? – Чимин чуть не падает на пол, когда Тэхён пытается выскочить из постели и, запутавшись в одеяле, выдергивает его из-под Чимина. – Осторожнее, убьешься! «Меня зовут Тэхён, и с этого момента я буду рисовать все, что вспомню. Если это не поможет мне сейчас, то поможет потом, когда я снова потеряю память. В следующий раз». Чимин увязывается за ним и теперь тоже видит кошмар: Тэхён начинает рисовать почти впотьмах, и кажется, что это не солнце, а синие языки пламени на его рисунке с каждой минутой все ярче освещают помещение цеха. Тэхён торопится, боится что-нибудь забыть. Он просто переносит картинку из головы на бумагу, стараясь не думать о ее ужасном содержании. Благодаря самому процессу рисования, всегда увлекающему Тэхёна, ему это удается. А вот Чимин под впечатлением: – Господи, да если бы я такое увидел, я бы там со страху помер... Послушай, а может ты просто маленький был, поэтому и ничего не делал, а? Вот черт… а это что?.. Это все… мертвые? Горящий дом очень большой, а площадь перед ним буквально усеяна мертвыми людьми, несколько тел свалены друг на друга. Ни у кого не видно лиц, каждое тело – просто набросок, набор линий, но кисть продолжает судорожно метаться по листу, еще сильнее разжигая огонь и добавляя новые трупы. Чимин замирает и наблюдает молча, а Тэхён выискивает в памяти подробности: слева появляются деревья и фигуры всадников на перепуганных лошадях, несколько тел приобретают женские очертания, над домом клубится и расползается по небу темно-кобальтовый дым… Чимин шмыгает носом. Тэхёну же, наоборот, становится легче: выплеснувшийся на бумагу кошмар воспринимается как будто со стороны, как будто Тэхён не участвует в событиях, а просто смотрит на чужую работу, отделенный от огня временем и расстоянием. Рисунок изматывает его, но, вместе с тем, приносит и чувство мрачного удовлетворения, словно Тэхён сделал важный шаг к победе над собственным беспамятством. В цехе еще пусто, все только встают или собираются завтракать. Тэхён бессовестно пользуется тем, что они с Чимином одни. Расстроенный рисунком, мальчишка беззащитен и открыт, а Тэхёну нужно многое выяснить. – Скажи, что именно Юнги обо мне знает? Ты… ты ведь тоже это знаешь, да? – Откуда… – Чимин умолкает, поняв, что выдал себя. – Да так, подумал... Вчера на погрузке, когда Юнги выставил меня недобитым солдатом, было очень странно… Ёнсу то ли не слышал, то ли слышал и смолчал – но это нормально, он и вообще любит прикинуться обстановкой. Чимин тоже смолчал, и это тоже нормально: он настолько обожает Юнги, что слова поперек не скажет. Но у Тэхёна вызывает подозрение то, что его друг не просто смолчал, – он даже ухом не повел! Чимин, у которого на лице моментально отражаются все его мысли, должен был, самое малое, вытаращить глаза. А то и разбить какой-нибудь горшок... – …Ты ведь даже не удивился. Ты заранее знал, что он не даст мне встретиться с этим жирдяем. И, я думаю, знаешь, почему он так поступил. – Нет. Он не говорил мне, почему. Но я думаю, что… Нет, я правда не знаю, может, я и ошибся, и все совсем не так… – Ну? Не тяни уже. – Просто тот человек, он же работает на Намджуна, а Намджун скупает и продает все подряд, и всегда торговал всем подряд. Вообще всем, понимаешь? – Ну да, Инсон говорил мне, что тот продал бы родную мать, если бы она не померла от стыда при его рождении. Я-то тут при чем? – Он и людьми тоже торговал, – еле слышно отвечает Чимин и прячет глаза. – Рабами... – И… что? – выдавливает из себя Тэхён. Он еще не понимает. Или не хочет понимать. – Вот, здесь… – Чимин кладет руку на спину Тэхёна немного выше левой лопатки и словно что-то ищет под грубой тканью. – Все равно узнаешь… Тэхён лезет рукой под ворот рубахи, перебирает пальцами по спине. Кожа странно неровная, где-то с бугорками, где-то, наоборот, неестественно гладкая. Прикосновения ощущаются не везде, а лишь местами, и Тэхёну невольно, возможно под впечатлением от привидевшегося пожара, представляются ожоги, подобные ожогам Ёнсу. Да, у него еще хватает глупости надеяться на лучшее: – Что это? Ожог? Тэхён, сколько может дотянуться, шарит рукой по спине. Взгляд цепляется за рисунок, который кажется теперь не таким уж и страшным: «Пожалуйста, пусть будет ожог, ну пожалуйста…» Он стаскивает рубаху и уже обеими руками продолжает себя ощупывать. Чуткие пальцы скользят вдоль гладких пятен, постепенно складывая их в полосы поперек спины. – Нет, это шрамы. От хлыста, или кнута, или чего-то такого... Они старые, не очень заметно… И под ними почти не видно… – Чего?.. И пусть Тэхён не готов принять то, что услышит, но ему уже чудится тошнотворный запах паленого мяса. – Вот, – Чимин все-таки берет его за руку и осторожно тянет пальцы к тому месту, которое он показывал вначале: неровности на коже здесь чуть другие, рисунок полос нарушен, – это клеймо. Я тогда на речке увидел и сказал Юнги. Но он сказал, что знает. И чтобы я никому больше не говорил… – Даже мне? – глупо, но это все, что Тэхён додумывается спросить. – Так ты бы все равно узнал… зачесалось бы, и… того… Старое клеймо и старые шрамы – у Тэхёна ничего не чесалось. И еще долго могло не чесаться. Тэхён вспоминает, как на речке просил Чимина сильнее тереть ему спину, а Чимин был слишком осторожен. И как Чимин удивился, когда выяснилось, что раб даже не подозревает о существовании рабства. «Меня зовут Тэхён и я самый настоящий раб – человек, который, как свинья или собака, принадлежит другому человеку. Но Ты, конечно, это знаешь. Не можешь не знать…» – … но больше никто не знает! Юнги не скажет, и я тоже, так что не бойся, мы тебя не выдадим… Тэхён боится совсем другого. Он не раб Юнги, это невозможно. Раб Колдуна? Такое предположение кое-что объясняет: например, отношение Юнги к Колдуну и состояние самого Тэхёна, остервенело, будто назло чужой воле штамповавшего листики на одинаковых горшках. Кое-что – да. Но не все. Юнги, при его отношении к рабству, должен был сочувствовать Тэхёну, но почему-то презирал. Почему? Может быть, Тэхён стал рабом, как осужденный преступник? Что он сделал? И когда? Два-три года назад он еще был ребенком, что такого он мог совершить? Неужели… нет, об этом не хочется даже думать… неужели это он сжег тот дом? И все люди… умерли по его вине? Отшатнувшись от нарисованного пламени, Тэхён встречается взглядом с Юнги: тот стоит в дверях мастерской, судя по всему, уже довольно долго. Чимин, ничего не замечая, продолжает говорить. Эту святую простоту совсем не волнует причина, по которой Тэхён оказался в рабстве: – …верно, тот мужик украл тебя у кого-то, а потом заставил Юнги спрятать. Или ты сам сбежал, а он тебя поймал и… – Чимин спотыкается, тоже увидев хозяина. – Чимин, сегодня идем за каолином, так что советую тебе хорошенько позавтракать. И скажи там, что мы с Тэхёном будем чуть позже. Хозяину наверняка уже доложили, кто и как сегодня перебудил весь барак. Но на его лице нет ни капли сочувствия, а ледяной голос словно замораживает в мастерской весь воздух. Чимин исчезает послушной тенью, Тэхён торопится надеть рубаху. Он понимает, что получил возможность задать вопросы, но слова никак не выговариваются. Тэхён растерян даже сильнее, чем три недели назад, когда не мог вспомнить своего имени. А сейчас к ужасу последних открытий примешивается еще и обида на непробиваемую холодность Юнги, на его упрямое нежелание помочь. – За что вы меня не любите? Тэхён почти кричит. Он понимает, что слишком дерзок и невежлив, но ничего не может с собой поделать: страх, злость и отчаяние – плохие товарищи в серьезном разговоре. – Неудачный вопрос. Другие есть? – осаживает его Юнги. Он мог бы отрицать и возмущаться, но до лжи не опускается. В этот миг его отрешенное спокойствие больше раздражает Тэхёна, чем вызывает уважение. – Значит, на этот вы мне не ответите? – Нет. Но я постараюсь пересмотреть свое... – Почему? – перебивает Тэхён. Он чувствует себя бешеной собакой, готовой наброситься и укусить любого, даже хозяина, но это не истерика. Тэхён нападает осознанно, ему хочется разозлить Юнги, вывернуть его наизнанку и посмотреть, что у него внутри – действительно ли россыпь ледышек? Пусть Юнги ударит его, пусть накричит или выгонит – только не смотрит так убийственно равнодушно! – Что я вам сделал?! Разве я виноват, что у вас есть какие-то тайны?! Тот человек, который заставил вас меня спрятать, – чем он вам угрожал? Если бы Чимин увидел сейчас Тэхёна, он бы пришел в ужас или бросился в драку. Смешно. Только Тэхён не смеется. Зато смеется Юнги. Нет, не по-настоящему; смех этого человека – лишь кривая ухмылка, слегка удивленная и как будто недоверчивая. Это все, чего сумел добиться Тэхён своей неразумной тирадой: Юнги садится напротив, на место старого мастера, тянется через широкий разделяющий их стол и пододвигает к себе рисунок пожара. – Сядь и возьми себя в руки. Образ взбесившегося ишака тебе не идет. Какой-то миг Тэхёну кажется, что он сейчас захлебнется собственной яростью, только взгляд Юнги, еще более холодный и абсолютно спокойный, кидает его на стул, как тряпичную игрушку. Взять себя в руки у Тэхёна выходит не сразу, но все же выходит, и он благодарен Юнги за сравнение с одуревшим животным, а не глупым избалованным ребенком, каким ощущает себя сам. – Простите меня, – тихо выдыхает Тэхён и опускает глаза. Его еще трясет; он бездумно теребит в руках подвернувшуюся кисточку, пачкаясь остатками синего дыма, но знает: такого с ним больше не повторится. Он не избалованный ребенок и даже не ишак. Он взрослый человек, и должен вести себя по-человечески. Юнги довольно долго молчит – разглядывает пожар, а потом берет с соседнего стола горшок и ставит перед Тэхёном. Тэхён с изумлением обнаруживает, что именно этого ему сейчас и не хватало: горшка и штампика с листиками. Руки сами тянутся к нехитрой успокаивающей работе. – Если тебе это так интересно, то меня никто не заставлял. Меня просто попросили, – в «попросили» Тэхён не верит, но он и не ждет, что Юнги признается: спасибо, что не врет про закадычного друга и огромное желание приютить Тэхёна. – И я тебя не прячу. По крайней мере, от властей. – А от кого? Чей я… раб? – Тэхён чувствует, что за «по крайней мере» скрывается продолжение. – Я прячу тебя от единственного человека – от тебя самого. Ты раб своей памяти. – Но я же не виноват! Я очень хочу все вспомнить, я пытаюсь! Почему у меня не получается? Вы знаете? Я… вообще когда-нибудь вспомню? Или это навсегда? – А почему тебя не устраивает навсегда? Разве тебе здесь плохо? Тэхён берет еще пару горшков – одного ему не хватит, а отштамповать лучше сразу. – Нет, мне не плохо. Вы правы, мне здесь очень нравится. И рисовать нравится, и люди здесь замечательные, и Чимин, и… вы. И если бы я совсем ничего о себе не знал, наверное, это было бы здорово, но я ведь знаю. Я знаю, что у меня было счастливое детство, не такое, как у Чимина и остальных. Знаю, что учился, и еще знаю, что… – Тэхён внезапно замолкает: ему кажется, что, рассказав Юнги о своем Человеке, он выдаст какую-то тайну. На ту территорию он не готов пустить никого, даже Юнги, поэтому тему приходится сменить: – Как я попал в рабство? Чимин говорил, что рабами становятся преступники; я преступник? Что я наделал? Вы знаете? Что-то отвратительное? Вы поэтому меня не любите? – Я понятия не имею, кто ты. И тем более – как попал в рабство. Но на данный момент это уже неважно, потому что нашелся идиот, который тебя пожалел и просто так, проходя мимо, выложил кругленькую сумму за твою свободу. – И это не вы? – Нет, конечно. Мне не удалось подержать в руках даже половины таких денег. Вот, можешь оставить у себя, если хочешь. Только не потеряй: эта мерзость – единственное доказательство того, что ты сам себе хозяин. Юнги достает из-за пазухи миниатюрный свиток. Расписка того самого Намджуна в том, что за невольника мужского пола шестнадцати лет от роду по имени Тэхён им получена надлежащая сумма, в связи с чем вышеуказанный Тэхён более невольником не считается и может идти хоть на все четыре стороны разом. Дата – ноябрь, почти два года назад. – Ты умный мальчик, и, вероятно, догадался, что в твоей жизни было не только счастливое детство. Подумай, действительно ли ты хочешь все вспомнить? Память не товар на ярмарке. Можно очень дорого заплатить за воспоминания, но что, если они окажутся слишком неприятными? Получится ли у тебя вновь избавиться от них, как от неудачной покупки? – Кажется, иногда у меня получается, разве нет? В ответ на это горькое замечание Юнги лишь пожимает плечами, и на минуту у Тэхёна возникает ощущение, что от него просто хотят отделаться: мораль и несколько ничего не значащих слов – такой ерунды он может нагородить и сам. Но Юнги безошибочно ловит и его настроение, и невысказанные вопросы: – Я вижу, что тебя мучает. Я бы на твоем месте тоже думал об этом. И, пожалуй, я могу тебя успокоить: не бойся, ты не преступник. Нет, я не знал тебя раньше, мы впервые встретились месяц назад на пороге этого дома, поэтому спрашивать меня о событиях твоей жизни абсолютно бессмысленно. Но поверь, я уже неплохо разбираюсь в людях. Не думаю, что ты способен на подлость, и уж тем более на убийство. Разве что на обычные детские глупости, – Тэхён заливается краской стыда, а Юнги подталкивает обратно к нему рисунок пожара: – А это не твое преступление. Просто… не самая удачная покупка, да? – Значит, я свободен, я не преступник и лично вам ничего не сделал. Почему тогда вы меня не любите? Я же вижу, вы относитесь ко мне не как к другим. – Я уже сказал, что постараюсь это исправить. Мне потребуется время, тебе – терпение. Но не изводи себя: по большому счету, это тоже не твоя вина. – Если не моя, значит – его? Я не нравлюсь вам из-за того человека, который меня привел? Это он виноват? – Да, пожалуй, так, – задумчиво отвечает Юнги. Со двора уже раздается бодрый голос Инсона и мужской смех. Скоро откроется дверь и разговор закончится. – Я могу его найти? – Зачем? – Расспросить. Он же меня знает. – Можешь не искать, он ничего тебе не скажет, – Юнги чуть медлит, ожидая, пока Тэхён закончит горшок. – Идем завтракать. И не цепляйся за прошлое, лучше думай о будущем. Что ты хочешь получить от жизни? Кем хочешь стать, чего добиться? – Добиться? Я? Но я же… Тэхён поражен вопросами Юнги: чего может добиться больной человек, который не помнит себя? Кем он может стать, если не знает, кем был? – Что – ты? – Юнги оборачивается всего на секунду, а потом Тэхён снова видит перед собой лишь спину в такой же грубой, как у него самого, рубахе, и ему в голову приходит странная мысль: а что на спине у Юнги? Может, тоже шрамы? Или ожоги? И поэтому Юнги не хочет, чтобы Тэхён вспоминал о своем прошлом? Потому что его прошлое тоже не сладко? Все дело в том, что Юнги не знает самого большого секрета: в прошлом Тэхёна помимо кошмаров есть Человек, который ему очень-очень нужен. И от этого воспоминания Тэхён не откажется никогда – какие бы ужасы ни подстерегали его на пути, он доберется до этой чертовой ярмарки памяти и постарается выкупить все – оптом, сразу, прямо у хозяина. Хотя бы только для того, чтобы найти Его. Юнги дал ему главное – уверенность, что он не преступник, не подлец и не убийца. Остальное Тэхён как-нибудь переживет. – Я хочу стать похожим на вас, – почти кричит Тэхён перед дверью Большого Дома. – На меня? Юнги застывает на пороге. Пожалуй, именно сейчас Тэхёну удается на мгновение вывернуть его наизнанку – по крайней мере, виноватая растерянность на лице хозяина появляется впервые. – Да, на вас, – смелеет Тэхён. Ему еще долго будет стыдно за взбесившегося ишака, но внутри у Юнги отнюдь не ледышки, а значит, они поймут друг друга. – Я хочу стать хорошим художником и оставить после себя вещи, которыми будут восхищаться. Но больше всего я хочу помогать людям. Как вы. – Похвально. Только ты нашел не лучший пример для подражания. Возможно, ты сумеешь сделать гораздо больше, чем я. Юнги снова спокоен, за завтраком он ведет себя как обычно, но Тэхён теперь знает, что Юнги бывает другим, и когда-нибудь обязательно его нарисует. Когда-нибудь, когда будет уверен, что сможет передать всю тяжесть ответственности, которую Юнги взвалил на свои плечи, тщательно скрытую ранимость души и едва уловимую горечь его последних слов. «Меня зовут Тэхён, и мой хозяин – самый хороший человек на свете. Конечно, после Тебя».