Ярмарка памяти

Через две недели толстяк привозит из Города тушь, куски холста – несколько больших и целый ворох обрезков – и коробку масляных красок. Краски старые, все баночки початые и перепачканные, но не пустые. – Намджун сказал, что если будут картины – он купит. Только хорошие. И меня еще кое-кто попросил… Тэхён опять стоит за воротиной, правда, не всю погрузку: как только заканчиваются приветствия, обмены новостями и заказами, он убегает обратно в цех. У него и так работы невпроворот, а тут клюнули и другие богатые жмоты – значит, будет еще больше. Расчет Юнги потихоньку оправдывается. Тэхён приходит к воротам из-за Намджуна. Из-за того, что толстяк на него работает, а Намджун – это пока единственное имя, которое нашлось в прошлом Тэхёна. Расспрашивать о Намджуне друзей из мастерской оказалось бесполезно: кроме Юнги, его никто не видел. Для остальных Намджун был лишь человеком, без разговоров скупавшим всю их керамику – пусть и по грабительски низким ценам, но с гарантией. Ну и Инсон, как всегда, отпустил пару анекдотов собственного сочинения, из коих явствовало, что в Городе не существует ни одного человека, которого Намджун бы не обобрал, причем так виртуозно, что его за это еще и благодарили. Отданную Юнги расписку Тэхён изучил вдоль и поперек. Точные формулировки, отсутствие ошибок и ровный, слегка вычурный почерк выдавали в Намджуне человека образованного и амбициозного. Чимин дополнил портрет тем, что «этот жулик имеет при дворе не меньшее влияние, чем королевские министры, поскольку превосходит их не только богатством». Разумеется, Чимин слышал это от Юнги и передать сумел в более примитивных выражениях, но сути это не меняло. Самого Юнги Тэхён расспрашивать не стал: ему не хотелось показывать, что он не следует доброму совету, а по-прежнему ведет раскопки в своем прошлом. Но иначе Тэхён не может. При всех своих решительных и благородных намерениях – развивать талант, быть полезным в мастерской, помогать людям – он, прежде всего, неразумный мальчишка, ищущий счастья. Тэхён даже подумывает о встрече с Намджуном, но для этого нужно как минимум попасть в Город, а результат отнюдь не гарантирован: через Намджуна прошли сотни, а может, и тысячи рабов, сумеет ли он вспомнить случай двухлетней давности? А если вспомнит, согласится ли рассказать Тэхёну, у кого его перекупил? И, тем более, Намджун не поможет узнать о том, что было с Тэхёном дальше – после того, как случайный прохожий подарил ему свободу. Почти два года. Где он жил, чем занимался, почему оказался в руках Колдуна? Все эти вопросы так и останутся без ответов. И самые главные вопросы тоже. Кто его Любимый? Как Его найти? Тэхён очень радуется, когда Юна улыбается Ёнсу, или ее рука мимолетно касается его плеча. Ёнсу при этом краснеет так, словно ему лет на десять меньше, чем на самом деле. Но он счастлив. И Юна счастлива. И Тэхён тоже счастлив – ведь это так здорово, когда на пути чистой взаимной любви нет никаких преград. Ёнсу одинок, а матушка Юны вполне довольна выбором дочери. У них есть работа и друзья, которые уже ждут, когда же потребуется их помощь в воспитании детишек. Тэхён радуется и немного, по-хорошему завидует. Он завидует и взглядам, какие бросает на Юнги Чимин, когда думает, что его никто не видит. И пусть взгляды кажутся Тэхёну слишком откровенными и даже пошлыми, пусть Чимину его любовь приносит одни страдания, но Тэхён завидует самой возможности так смотреть. У Чимина есть, на кого. У Тэхёна нет. У него есть только потребность, с каждым днем нарастающая и исступленно ищущая выхода. «Выход» в мастерской один – все тот же Юнги. Влюбиться в этого человека легко и заманчиво. И Тэхён давно бы так и сделал, если бы не уверения Юнги в том, что он не способен на подлость. Страхи разочаровать Юнги и разбить сердце Чимину пока не позволяют Тэхёну влюбиться, но долго ли он продержится? Тэхён знает, что любил, хоть и забыл кого. А любовь, одинокая и неприкаянная, – что зверь без хозяина: чувство дикое, болезненное. Если Тэхён не вспомнит Его, своего Человека, он или сойдет с ума или опозорит себя, потеряв и Юнги, и лучшего друга.

***

Облагородив несколько кусочков холста рисунками бабочек и птичек и попутно убедившись в своем умении обращаться с маслом, Тэхён приступает к первой картине. Он немного опасается вызвать недовольство Юнги, но все же решает написать пожар: готовый набросок жадно просит красок. Тэхён пишет урывками – ранним утром или во время обеда, прихватив с собой пару лепешек и зачастую забывая съесть даже их. Через несколько дней холст приходится отвернуть к стене, потому что сюжет, по словам Инсона, «портит аппетит и распугивает настроение». А Юнги, наоборот, относится к работе Тэхёна с присущим ему спокойствием. Однажды во время обеда, когда в мастерской больше никого не было, он подошел к Тэхёну и долго смотрел на его картину. – Не обижайся, но это похоже на план овощного склада – что где спрятано и по чём продавать. Это памятка? Ты рисуешь, просто чтобы не забыть, какой дом сгорел и сколько человек погибло? Слова Юнги, прямые и жестокие, тем не менее, позволили Тэхёну ясно осознать то, что он чувствовал последние дни: страшась вновь пережить кошмарное пробуждение, Тэхён все еще смотрел на пожар со стороны – так, как это было с наброском. И если ему самому хотелось думать, что таким образом он просто принимает частичку своего прошлого, то картина от этого стала пустой и безжизненной. Она годилась лишь на то, чтобы «испортить аппетит». – Зря ты взялся за эту картину. Но, если уж взялся, подумай, что ты хочешь донести до людей? Страх? Боль? Ужас перед содеянным? Это очень тяжелая работа. Тебе придется вновь пережить свои кошмары, возможно не один раз. Но если у тебя получится, если каждый раз при взгляде на свою работу ты сам будешь готов выть, кричать и бежать сломя голову, – вот тогда это будет настоящая картина. Ближайшей ночью Чимин снова разбудил Тэхёна мольбами проснуться. Несколько следующих ночей Тэхён просыпался сам, ровно за миг до того, как разразиться криком. Он перестал завтракать и обедать, почти не спал, а в рабочее время все чаще хватался за спасительный штампик. С решимостью самоубийцы он каждую ночь погружался в кошмарные видения – затем, чтобы впитать в себя ощущение бессильного ужаса и утром выплеснуть всю свою боль на холст. И вот награда: над законченной картиной рыдает вся мастерская, плачет и ругается даже Инсон. И лишь Юнги сдержанно кивает головой. В этот вечер Юнги приносит к ужину вино – то ли чтобы скрасить охватившее всех подавленное настроение, то ли чтобы отметить первую картину своего художника. Чимин, которого развозит сильнее остальных, сначала еще разок ревет над пожаром, а потом, уже в комнате, начинает строить догадки, беспощадной лавиной обрушивая на Тэхёна потоки всевозможных несчастий: – А что если у тебя на этом пожаре родители сгорели? А может, как у меня – отец погиб? И тогда ты должен был продаться в рабы. Представляешь, вдруг где-то у тебя есть мать или сестра, и они сейчас живут на те деньги, которые им… ну, за тебя заплатили. А может, твоего папку тоже на войне убили… А пожар ты просто так, потом уже видел. Или даже раньше, совсем в детстве, я же говорил, что ты был маленький и… Тэхён, выжатый и душой и телом, в этот момент понимает, что имел в виду Юнги под «неудачной покупкой». У него только одно желание: немедленно забыть и пожар, и все страшное, что может быть с ним связано. А окосевший Чимин настойчиво продолжает посыпать рану солью. Повинуясь бесшабашному и, наверное, тоже нетрезвому порыву, Тэхён вдруг всем телом наваливается на Чимина и целует его в губы – смело, развязно, моментально обрывая все его излияния. Чимин застывает камнем. – Т-ты… чего? Голос тихий и почему-то хриплый, совсем не такой, как мгновение назад. Чимин не отталкивает Тэхёна, но даже в темноте видно, как круглеют его глаза. – Ничего. Я больной, мне можно, – смеется Тэхён. Что бы это ни было – месть, шутка или единственный способ остановить пытку, заткнув Чимину рот, оно сработало. Опьяненный собственной выходкой, Тэхён не может остановиться: – Понимаешь, какое дело: я совсем не помню ни мать, ни отца, ни сестер или братьев. Я даже не знаю, были ли они у меня. Но я точно знаю, что в моей жизни был мужчина, которого я любил. Понимаешь, Чимин? Любил, как мужчину. Так, как нельзя, понимаешь? Так, как ты боишься. И если ты сейчас не заткнешься, то я покажу тебе… как. Желая лишь припугнуть и ошарашить, уже представляя, как Чимин спихнет его на пол и тоже рассмеется, Тэхён совсем не ожидает того, что случается в следующую минуту: Чимин несколько раз открывает и закрывает рот, словно выброшенная на берег рыба, а потом тихо просит: – Покажи… Тэхён тоже каменеет, только сейчас соображая, насколько двусмысленна их поза. Естественно, спать они ложились без штанов, а теплыми ночами даже и без рубах. Сейчас осень: теплые ночи позади, но рубахи отнюдь не до колен, штаны на полу, а разум они оба утопили в вине еще за ужином. Один матрас и два полуголых существа – одно желание и два страха. Да, Тэхён тоже боится, но вернуть слова назад и сделать шутку шуткой уже нельзя – поздно. Тэхён осторожно съезжает с Чимина и разворачивает его на бок. Шепчет: «Обними меня», – а сам уже неловко лезет рукой под рубаху, гладит спину и ерзает в не очень удачной попытке прижаться. Их толкают друг к другу выпитое вино и неразделенные болезненные чувства, а общая стыдная тайна любви к мужчинам связывает вместе крепче цепей и канатов. Перепуганные, возбужденные, а оттого еще больше перепуганные, они словно ищут один общий на двоих ответ: как это – быть любимым? Тэхён снова целует – теперь серьезно и жадно. Чимин пытается отвечать, робко шевелит губами, но он не умеет. А Тэхён, оказывается, умеет. Губы Чимина мягкие и податливые, чуть-чуть отдают вином. Тэхён еще больше пьянеет от их сладковатого вкуса, целует смелее и всем телом чувствует, как льнет к нему его друг, царапая грубыми складками задравшихся рубах. Обнимать у Чимина получается намного лучше. Он просовывает руку под Тэхёна, обхватывает за поясницу, почти приподнимает. У него сильные руки человека, занимающегося физическим трудом, и по-детски нетерпеливое желание ухватить все, что разрешили. И целоваться он учится на удивление быстро. Как будто боясь, что Тэхён передумает и сбежит, Чимин уже сам присасывается к его губам и выгибается с тихим стоном. Руки уверенно скользят со спины вниз, и Тэхён вздрагивает: на какую-то секунду его вдруг пронзает острым желанием не просто прекратить, а оттолкнуть, вывернуться, может быть ударить. Нет, прикосновение к бедрам и ягодицам не кажется ему пошлым или неуместным – об этом Тэхён даже не успевает подумать, – но оно почему-то пугает: до судорожного вдоха и резкой пустоты в груди. Так бывает, когда кажется, что видишь привидение. Страх сильный, неподвластный, почти животный – но длится один лишь миг, пока не разглядишь в привидении качнувшуюся на сквозняке… занавеску? Наваждение проходит так же быстро, как и подступает, а Чимин не замечает испуга Тэхёна или принимает его за что-то другое – они даже не перестают целоваться. Тэхён только рад: ему не хотелось бы сейчас ничего объяснять, он и сам уже не понимает, чего испугался, ведь Чимин настолько прост и доверчив, что бояться нужно не его, а за него. Ласковая теплота ладоней окончательно успокаивает Тэхёна, а Чимин просто держит и чуть трется плотью о плоть – еле заметно, словно ребенок, боязливо спрашивающий, нельзя ли ему взять еще кусочек лепешки. Назло своему нелепому испугу Тэхён вжимается в Чимина и тоже немного двигает бедрами, причиняя обоим долгожданную сладостную боль. Страх проходит, словно его и не было. Чимин, получив свое разрешение, пробирается рукой между телами, делает то, на что сам Тэхён ни за что бы не решился, – ласкает их обоих. По очереди, вместе – беспорядочно, но отважно и настойчиво. Поцелуй разрывается: кажется, что иначе слишком много и слишком сильно. Лица рядом, воздух общий, дыхание тяжелое. Ласки еще не успевают обрести ритм, как обоих настигает блаженство – внезапное, неожиданное, слишком быстрое и мокрое, будто они копили это семя всю свою жизнь, берегли, чтобы залить им и подстилку, и друг друга, и сбившиеся почти к самому горлу рубахи. Смущенный Тэхён пытается унять беснующееся дыхание, а Чимин уже тихонько всхлипывает: – Юнги… Тэхёна тут же переполняет вина и стыд, будто он совершил насилие над ребенком. Насилие не грубое, не телесное – здесь, скорее, верховодил Чимин, – но Тэхён обманул его душу, вместо Юнги подсунул суррогат, замену. Себя. Тэхён обнимает друга. Знает, что тот не злится, не будет сопротивляться: ему, как и Тэхёну, просто нужно быть уверенным, что они не сделали ничего плохого. – Я знаю, Чимин, знаю… Знаю, что ты любишь его. Ты ведь на самом деле целовался не со мной, а с ним, да? Ты не предал его, не бойся. Я виноват перед тобой, я не должен был… прости… Но, понимаешь, я устал, я не могу больше думать о том пожаре… мне нужно что-то другое или кто-то другой… Я знаю, ты меня поймешь, у тебя есть хотя бы мечта о Юнги, а у меня нет ничего, даже имени… Чимин вдруг целует Тэхёна – быстро и почти невинно, но все же не по-братски: – Это же не страшно, да? То, что мы с тобой такие? Мы ведь никому не скажем?.. – Конечно, не скажем. Что точно не имеет границ, так это доверчивость, с которой Чимин воспринимает любые слова Тэхёна. Наивный и бесхитростный, Чимин слышит лишь то, что хочет услышать, а Тэхён пользуется авторитетом, которого на самом деле не заслужил: – Не бойся, это будет нашим с тобой секретом. – Ага. А потом ты все забудешь, – Чимин глуповато смеется над собственной шуткой, и, по всей видимости, надеется, что это не совсем шутка. Он одергивает их рубахи и снова подлезает к Тэхёну, совершенно точно оказываясь в луже. Но это его нисколько не волнует. – А ты только целовался? Или вы… что-то еще… тоже делали? Не как мы сейчас, а… У Чимина не хватает духу продолжить, но перемена в нем огромна. Он словно стряхивает с себя путы вековых предрассудков и обретает долгожданную свободу. Это действо щедро сдобрено вином, и завтрашнее утро будет для Чимина не самым простым и приятным, но сделанного не воротишь. Даже если Чимин перепугается и пожалеет об этой ночи, его разум уже будет отравлен: переступив черту и убедившись, что ни у кого не выросло ни поросячьего хвоста, ни ослиных ушей, а небо не упало на землю, не пустится ли он во все тяжкие? Чимин тычется лбом в плечо Тэхёна, и Тэхёну страшно. Что будет дальше с этой никому не нужной свободой? Что он наделал, показав Чимину то, чего не ведает и сам? – Не знаю... Если честно, я даже не уверен, что целовался. Я не помню... «Меня зовут Тэхён, и я только что сделал глупость. Огромную, подлую, преступную… обычную детскую глупость». Какое-то время они молчат, но Чимин долго молчать не умеет: – Знаешь, а мне уже давно не снятся плохие сны… Хочешь скажу, почему? – спрашивает он, и Тэхён бросает бессмысленное сражение со своей совестью: – Конечно, хочу. – Я думаю о чем-нибудь очень хорошем. Я заметил, о чем подумаешь вечером, то и наснится. Ты тоже можешь представлять, как вы… встретитесь и поплывете на большом корабле… Знаешь, бывают такие корабли, Юнги рассказывал, которые не как лодки, а с огромными парусами и с комнатами… – С каютами, – подсказывает Тэхён, не совсем понимая, при чем тут корабли. – Вот-вот, с каютами, ты знаешь, да? И они далеко плавают, на них можно уплыть за моря, в дальние страны... – Зачем мне в дальние страны? Ты что, хочешь от меня избавиться? – Тэхён тихонько пихает Чимина, на всякий случай, чтобы обозначить шутку. – Нет, конечно! – Чимин стискивает Тэхёна в объятиях: они лежат, как любовники, но, кажется, их дружбе ничего не угрожает. – Это же не взаправду, а просто помечтать… Чтобы не снились всякие страхи… – А ты о чем мечтаешь? – Я? О ярмарке. Меня Юнги один раз брал с собой в Город, давно еще, когда мы только втроем работали. Там здорово. И он купил мне платок. Тот самый, выгоревший и истрепанный, который Чимин снимает только на ночь, и то затем, чтобы положить рядом. – Расскажи мне о ярмарке, – просит Тэхён. Чужая мечта все же лучше, чем никакой. И уж тем более лучше, чем пустые попытки вспомнить и понять, что таится за трепещущей на ветру занавеской. Конечно, рассказ Чимина больше не о ярмарке, а о Юнги. Как они шли по скользким после дождя дорогам, как толкали повозку, когда старая лошадь с трудом тянула в гору. Как Юнги, почти не торгуясь, отдавал свой товар лавочникам – только чтобы взяли. Как остатки они продавали сами, прямо с повозки, а потом до самого рассвета шли обратно, и Юнги рассказывал сказки о звездах. Ярмарка поначалу напугала Чимина: такого скопления народа он никогда не видел. В Городе он тоже был первый и единственный раз, но Город показался ему огромным и мрачным, а базарная площадь – веселой, несмотря на толкотню, суету и постоянные крики, что кого-то обокрали. Чимин долго рассказывает, как Юнги выбирал ему платок, а потом они вместе покупали новый гончарный круг, соль и мыло. Описывает бесконечные ряды горшков и горы разноцветных тканей, захлебывается восторгом при воспоминании о лавке сладостей. Там они ничего не покупали, но Чимину было достаточно просто смотреть: «Я бы все равно не смог это съесть – так красиво!» В эту ночь Тэхёну снится ярмарка. Утром Чимин первым делом заливается краской стыда, но Тэхён ничего не забыл, а потому готов ответить за все. Он не дает другу распустить сопли: берет его лицо в свои руки, улыбается и целует: – Не переживай, все образуется. Может быть, когда-то ты вот так же проснешься рядом с Юнги. Но даже если и нет, тебе никто не мешает его любить. Люби. Чимин краснеет еще сильнее, но широко улыбается в ответ, а Тэхён уже сломя голову несется в цех – рисовать ярмарку. Беседовать с собственной совестью он будет еще очень долго, но это можно делать, не добавляя Чимину ненужных страданий.

***

В этот раз Тэхён сразу начинает с главного, чему научил его Юнги: какие чувства должна вызвать картина? Для большинства людей ярмарка в Городе – это просто место, куда стекаются товары со всего Королевства. Но Тэхён хочет показать ярмарку глазами Чимина – деревенского мальчика, впервые в жизни встретившегося с этим чудом. Ярмарка поразила его буквально всем: размахом, красками, оглушающими криками продавцов, наглостью ворья, бесшабашным весельем подвыпивших гуляк. Она стала символом праздника, радости; идеализированная своей связью с любимым человеком, превратилась в мечту. Тэхён рисует мечту. Это мечта Чимина, но Тэхёну она нужна не меньше, а может, даже больше. В любые свободные минутки он делает наброски; изведя все оставшиеся клочки рисовой бумаги, рисует даже прутиком в пыли или угольком на камне. После мучительной работы над пожаром, Тэхён отдыхает душой и набирается сил. Он словно бежит навстречу ветру и собирает на одно полотно все краски бескрайних просторов жизни. Почти месяц упорного труда, жизни в воображаемом мире и игры в прятки с любопытными носами гончаров – но оно того стоило. Когда Тэхён заканчивает картину и показывает ее друзьям, в охваченную ноябрьским сумраком мастерскую врывается летнее солнце. Чимин визжит от восторга и кидается Тэхёну на шею, Юна прыгает и хлопает в ладоши, как маленькая девочка, а остальные обсуждают картину так, словно это не картина, а настоящая ярмарка: – Ты смотри, как торгуется, я его отсюда слышу! – А вон тот-то, гляди, гляди, сейчас точно что-нибудь свистнет! – Не-е-ет, красавица, ты не заглядывайся, здесь уж очень дорого! – Мальчик, рот-то закрой! Да кошелек держи покрепче! – Ох, неужто люди так умеют? Как птицы? Извиваясь и путаясь, уходят вдаль ярмарочные ряды; за ними – лишь нечеткий силуэт дворца и сторожевая башня в мареве полуденной жары. Красочное безумие манит, как сказка. Толпа затягивает внутрь. Среди суеты торговли взгляд выхватывает отдельные лица – озабоченные, радостные, хитрые. Чуть в стороне – ярко-красный цирковой шатер, а пред ним буквально парит в небе силуэт человека: это дают представление акробаты. Кажется, что заливистый смех и полные восхищения крики детей перекрывают даже ярмарочных зазывал-торговцев. – Эта покупка нравится тебе больше, да? – тихонько спрашивает Юнги, пока остальные охают над маленькой девочкой: в уголке картины она отчаянно пытается забраться на ослика. – Покупка? – вздрагивает Тэхён. – Нет, это не покупка, это мне рассказал Чимин. Сам я больше ничего так и не вспомнил. – Не вспомнил? Ну что ж, это хорошо… – и Юнги кивает на девочку: – Так и хочется ее подсадить, да? Поспешность, с которой Юнги оставил тему воспоминаний, а также его прохладное отношение к картине озадачивают и расстраивают Тэхёна. Но, с другой стороны, Юнги отнюдь не обязан умиляться успехом своего работника. И беспамятство художника ему попросту выгодно. Он ведь всего лишь хозяин Тэхёна, а не Его Любимый. Тот бы, несомненно, и разделил радость, и посочувствовал. «Меня зовут Тэхён, и сегодня у меня получилось подарить людям немножко счастья. Я тоже счастлив. И мне бы очень хотелось показать мою работу Тебе – вдруг она и Тебя сделает хоть капельку счастливее? Мне Тебя очень не хватает». Чимин не уходит из цеха до самой ночи. Вокруг лампы вьются мотыльки и мошки, а Чимин точно так же не может оторваться от картины. Тэхён наблюдает за другом, довольно улыбается и чувствует себя лекарем, исцелившим безнадежного больного. – Идем спать. Завтра еще посмотришь. Она же не настоящая, не закроется. – Она как настоящая! Правда! Ты как будто тоже туда съездил! – Так я, считай, и съездил! Вместе с тобой. Ты так здорово все рассказал, представляешь, Юнги даже подумал, что я в самом деле ее вспомнил. – А как же… Я тоже… Нет, Юнги все правильно угадал, ты точно ее вспомнил! Как бы ты нарисовал, если бы не вспомнил? Про Дворец-то я тебе не рассказывал. И про башню… – Я их просто придумал, Чимин… – вздыхает Тэхён. В бараке уже стоит сонная тишина; когда они останавливаются перед своей дверью, слышно, как мошки ударяются о стекло лампы. – Мне показалось, что там должно быть что-то такое… величественное. Все-таки Город. Столица. – Придумал? Не-е-ет… Уж больно похож… Они же на самом деле такие. – На самом деле?.. – Тэхён прикрывает дверь и неловко ставит лампу на пол. Почти роняет. – Нет, это просто случайность… Тем более, Юнги… Ему-то откуда знать, что ты мне про Дворец рассказать забыл? – Да черт с ним, с Дворцом, Тэхён! Ты что, не понял? Мы с Юнги были на ярмарке осенью, вот как сейчас, а ты нарисовал лето! – Ну и что? Разве есть разница? Мне просто вспомнилась жара, захотелось… – Конечно, есть разница! Как бы я мог рассказать тебе о том, чего не видел? Цирк в Город только на лето приезжает! Когда мы с Юнги были на ярмарке, он уже давно уехал! Чимин скачет на одной ноге, запутавшись в наполовину снятых штанах, а его тень, словно издеваясь над Тэхёном, скачет и дергается на серой стене напротив. – То есть, цирк… В ту первую «ярмарочную» ночь, после выпитого вина и безумства ласк и поцелуев ему снилась ярмарка, но был ли там цирк? Тэхён не помнит. Ярмарка снилась ему еще несколько раз – да что там, она снилась ему почти каждую ночь, вместе с акробатами, но вот когда они появились? Тэхёну кажется, что не сразу, что цирк – это его фантазия, удачная идея, еще один способ добавить радости. Он как-то не задумывался о настоящем, просто рисовал мечту… Или?.. – …цирк там на самом деле… бывает? – Ну да! Каждое лето. Я, конечно, не видел, но, говорят, шатер у них точь-в-точь такой. Красный. И еще, что там медведи ручные есть и эти… как их… которые в женщин ножами кидают, ну, только не в женщин, а мимо… – А акробаты? – Не знаю, можно у Юнги спросить. Чимин справляется со штанами, и тень прекращает свою дьявольскую пляску, но Тэхён так и стоит, уставившись в стену. Получается, он вспомнил Город. А значит… Он точно был в Городе осенью. Два года назад, как следует из расписки Намджуна. Примерно в то же время, как годом раньше там был Чимин. Даже если Намджун в качестве товара таскал его на ярмарку, Тэхён не мог видеть цирка, который уже уехал… А значит, он видел его до этого. Или позже. И логично предположить, что хотя бы какое-то время Тэхён жил в Городе. – Тэ… Тэхён, ты чего? Тебе помочь? Тэхён так и стоит в штанах, тупо щурясь на догорающую лампу. – Помоги, – просит он. И Чимин помогает.

***

Целый месяц после своей первой глупости они больше не решались ее повторить, хотя и целовались чуть ли не каждый раз, как оказывались одни в своей комнате, – каждый вечер, каждое утро, недолго и не слишком страстно, словно просто напоминая себе, что они не друзья, а чуточку больше. Закрывая глаза и касаясь друг друга губами, они оба представляли себе совсем иных людей – Чимин просто и конкретно, Тэхён – лишь рисуя смутный образ. В эту ночь Тэхёну необходима помощь, ему снова нужно отвлечься и посмотреть со стороны, чтобы осознать: он вспоминает. То, что ему снится, – это не сны. Это картинки из его прошлого. И если с пожаром, оставившим в его душе рваную рану, это еще можно объяснить, то с ярмаркой… Какое потрясение может вызвать ярмарка, чтобы тоже оказаться в ряду первых воспоминаний? Тэхён не настолько дикий, чтобы прийти в восторг от ярких тряпок, конфет или вопящей толпы. И даже цирк вряд ли оставил бы о себе неизгладимое впечатление у мальчишки, выросшего в богатой семье и наверняка видевшего что-нибудь поинтереснее, чем выступление бродячих артистов… Чимин снова берет все в свои руки, в самом прямом и развратном смысле этого слова – разумеется, из тех, на которые они способны. Тэхён, например, не способен даже на ответную ласку, он обнимает и целует, но ниже пояса рук не опускает. Сейчас, на виду у Чимина, он не прикасается даже к себе. Абсолютно расслабиться и отдаться акту их странной, одновременно взаимной и невзаимной любви, Тэхён не может. Его больная память не дает ему покоя, и Тэхён ждет прикосновений к своим бедрам, подспудно надеясь еще раз пережить вспышку страха: вдруг удастся ухватить те мимолетные ощущения, запомнить, понять причину? Напрасно. Их постельная сцена повторяется почти один в один, с небольшой поправкой на чуть большую решительность Чимина, но страх не возвращается – словно зная, что Тэхён объявил на него охоту, он остается сидеть внутри, прячется глубоко в норе почуявшим опасность зверем. Легкий укол досады немного портит удовольствие. – Давай, ты мне еще раз расскажешь о ярмарке, а? Мне хотелось бы нарисовать Город таким, каким видел его ты. А если Юнги разрешит, я подарю тебе то, что получится. – Правда? – Чимин снова плюхается в их общую лужу и чуть не душит Тэхёна в объятиях. – Мне?! У меня будет своя ярмарка?! – Ну да. Но тебе придется постараться… На следующее утро Юнги дает Тэхёну несколько листов бумаги для набросков, а Тэхён отказывается от всех прав на две готовые работы: и выстраданный пожар, и чудо-ярмарка в ближайший визит толстяка будут переданы Намджуну для продажи. И остается лишь надеяться, что Намджун сочтет их достаточно «хорошими», чтобы хоть частично окупить траты Юнги на холсты и краски. Тэхён выбирает холст чуть меньше, ведь третья картина будет висеть в их крошечной комнатке, и приступает к работе. Для начала снова делает наброски, пытаясь посмотреть на ярмарочную площадь с других сторон, с другой высоты. За едой и вечерами он настойчиво выпытывает у Чимина все подробности, а потом, урывками, выкраивая между вазами и кувшинами жалкие минуты, переносит слова на бумагу. И вот тут-то обнаруживается, что рассказчик из Чимина никудышный. Или воображение у Тэхёна плохое. Потому что, как они ни стараются заполнить то место, откуда уехал цирк, оно остается уродливой проплешиной, на которой в итоге неизбежно появляются акробаты. И уехавший цирк совершенно магическим образом возвращается обратно. Чимин то притворно дуется, то от души хохочет, Инсон сочиняет уже десятый анекдот, а Тэхён не понимает и злится. Он борется с чертовой магией не один день, пока Чимин не уверяет его, что с цирком картина будет нравиться ему даже больше, чем без цирка. Только тогда Тэхён прекращает эту идиотскую войну и сдается на милость бродячих победителей. Картина отчетливо распадается на два слоя. Ярмарка, вроде бы такая же притягательная и суетливая, теряет свою оглушающую яркость и остается лишь общим фоном, заманивающим зрителей на представление. Главное – цирк. Ради циркачей собралась огромная толпа, сбежались мальчишки и девчонки. На них, разинув рты, глазеют взрослые. Их обсуждают и в мастерской. Гимнастки изгибаются так, словно у них вовсе нет костей. Наряженный в пестрое тряпье карлик ходит на руках, задевая макушкой землю. На могучих плечах немолодого и слегка пузатого дядьки с живописно обвислыми усами стоит девушка и подбрасывает разноцветные булавы. Через козлы качалкой перекинута доска, на ее опустившемся к земле краю готовится к прыжку мужчина в обтягивающих серебристых брюках – чуть-чуть присев, он ждет, когда его товарищ, второй летающий акробат, напрыгнет на свою сторону доски. Но ему придется ждать очень долго, потому что второй акробат застывает в вечном зените своего полета, словно божество, не до конца сошедшее на землю. Солнце играет на плотно облегающем ноги золотом трико и такой же темно-золотой коже спины, под кожей - молодость и сила. У женщин горят глаза, старушки ахают от страха, мужчины завидуют, девчонки визжат, а мальчишки хотят так же. Раскинув руки, Золотой Акробат устремляется в небо символом недостижимого счастья и безумной мечты, которая останется, даже когда уедет цирк.

***

Вместе с первым снегом городской жирдяй привозит большой привет от Намджуна. Настолько большой, что даже Юнги плохо справляется с удивлением. Плата за картины Тэхёна превосходит самые смелые ожидания, но что уж совсем из ряда вон, так это подарок: Намджун присылает новые краски в изящном деревянном сундучке, кисти с полированными костяными ручками и коротенькую записку: «У него хорошо получаются люди. Пусть рисует людей». Признание таланта пройдохой-торговцем может показаться сомнительным, но его материальный эквивалент означает право Тэхёна тратить на свое творчество чуть больше времени. Поначалу Тэхён мучается угрызениями совести от того, что не может делать все одновременно, но зимой вдруг решается и этот вопрос. Однажды, проходя через деревню, они с Чимином видят очень натурально вылепленную из снега фигурку кошки, и на следующий день Юнги приводит в мастерскую двух детей. Субин и Сонбин, брат с сестрой одиннадцати и двенадцати лет, впервые в жизни держат в руках настоящие кисточки, но уже к вечеру вполне справляются с каемкой из листьев. С тех пор они приходят каждый день на три-четыре часа, берут на себя самую простую и скучную часть работы Тэхёна, а старый мастер всерьез считает их своими внуками, хоть и не может запомнить ни одного имени. Тэхёну же достаются сливки: интересные дорогие заказы, разработка чего-нибудь нового и его картины. За зиму Тэхён успевает написать несколько портретов: Юна улыбается, поднимая глаза от работы; Юнги, Ёнсу и Чимин слушают историю Инсона; старый мастер склоняется над драконом; Субин и Сонбин делят новые кисти; маленькая Йерим, сосредоточенно наморщив лоб, ведет пальчиком по потрепанному букварю. Тэхён пробует себя и в пейзаже: горы, видные из окна их мастерской, получаются неплохо, но совершенно не увлекают Тэхёна. Удивительно, насколько прав оказывается Намджун: Тэхёну не хватает людей, а передать настроение без лиц, фигур и сюжетов не получается. Тэхён делает еще одну попытку справиться с природой: пишет летний закат, на этот раз по памяти, таким, каким видел его в их первый с Чимином поход на речку. На этой картине тоже далекие горы, деревенские дома в стороне и уводящая за горизонт дорога. Несколько раз Тэхён в сердцах бросает работу, а потом возвращается к ней, потому что ему до боли жаль этот закат. Важный и памятный для самого Тэхёна, навевающий на него тоску по счастливым летним дням, пока что единственным в его жизни, на картине закат остается всего лишь закатом – одним из череды точно таких же, невыразительным и безучастным. Никаким. Техен находит покой, только когда на картине появляется человек – уходящий вдаль мужчина, силуэт, подсвеченный краешком красно-золотого солнца. – Он тебе приснился, да? – спрашивает Чимин, украдкой вытирая слезы. Картина действительно получается трогательной и светлой, но невыносимо печальной. – Почему ты так думаешь? – Ты плакал сегодня… во сне. Как будто прощался с кем-то… – Чимин уже не справляется со слезами и откровенно шмыгает носом, – …навсегда. Только что победив разочарование в себе как в художнике, Тэхён сталкивается со своим обычным разочарованием – от того, что больше не может ничего вспомнить. Этот мужчина на дороге ему не приснился, последний сон Тэхёна действительно был наполнен неутешной тоской и ощущением безвозвратной потери, но в нем не было ничего и никого конкретного. Просто утрата или разлука. Навсегда. – А может, когда рисуешь, ты тоже вспоминаешь? Тот акробат, помнишь, первый раз он был маленьким, как птица, а на моей картине уже совсем другой, спина – так вообще, будто ты её на самом деле трогал… «Трогал? Может быть, и трогал…» Тэхён согласно вздыхает и перебирает рисунки на своем столе: он и сам замечал, что во время рисования иногда выпадает из жизни – как в тот первый раз, с неизвестным гончаром – и проваливается в состояние, больше похожее на сон. После того, как акробаты настойчиво лезли на «Ярмарку» Чимина, Тэхён понемногу продолжал рисовать циркачей. Главным персонажем этих набросков был тот самый акробат в золотом трико, и Тэхён уже надеялся, что вскоре его вспомнит, но волшебство прекратилось: сколько Тэхён ни старался, Золотой Акробат все время поворачивался к нему спиной, а состояние полусна не приходило. – А больше ничего ты не пробовал? – Чимин хватается за любую возможность, чтобы поддержать. – Ты мне говорил, что помнишь про вишневый компот и кружевные занавески… Тэхён пробовал и занавески. Он показывает Чимину несколько рисунков: комната, окно, человек. Иногда человек пишет, сидя за столом, иногда спит, отвернувшись к стене. Исчезает в дверном проеме; наклонившись, поднимает что-то с пола; переодевает рубашку, стягивая ее через голову; засунув руки в карманы, стоит у того самого окна с кружевными занавесками… Лица нигде не видно. – Кто это? Твой отец? – Не думаю… – вздыхает Тэхён. У Тэхёна есть и еще несколько работ: он никому их не показывает, прячет в самом низу стопки набросков, но перебирает и просматривает почти каждый день. Он пытался развернуть фигуру мужчины лицом, но все эти работы так и остались незаконченными. Иногда ему кажется, что у него вот-вот получится, и он даже хватается за тушь, но лишь добавляет завитки в кружево на занавесках. – Тогда кто? Ты же говорил, что занавески – это из детства. – Я уже ничего не знаю. Занавески вроде бы из детства, по крайней мере, они точно связаны с чем-то очень счастливым и правильным, а мужчина… мне кажется, что это Он. – Он? Я думал, Он – это акробат, – Чимин как будто разочарован, – а на этом одежда... Штаны обычные. – Ну и что? – улыбается Тэхён. Спорить он не будет, потому что не уверен в существовании предмета спора. – Или ты полагаешь, что у акробата не может быть обычных штанов? Чимин задумчиво молчит. Похоже, он всерьез думает, что циркачи не существуют без своих костюмов. Что они рождаются, живут и умирают в золотом и серебряном трико. – Он такой же человек, как ты. Он не обязан быть артистом, когда спит или ест. В уютном спокойствии светлой комнаты, на фоне кружевной занавески спина человека совсем не выглядит широкой и мощной, словно здесь ему не нужно показывать свою силу и ловкость, а можно просто побыть собой: обыкновенным, уставшим, задумчиво провожающим плывущие за окном облака. Голова Чимина набита причудливыми заблуждениями, суевериями и детскими иллюзиями. Тэхён не склонен принимать их всерьез. Но и его логика дает сбой, вымученные воспоминания словно смешиваются в кучу: бродячий артист, мужчина в комнате с занавесками из «счастливого детства» и уходящий в закат силуэт – может ли это быть один и тот же человек? «Меня зовут Тэхён, я Тебя люблю, но уже полгода не могу вспомнить Твое лицо».

***

Они появляются в деревне погожим вечером в конце апреля – два всадника и одна порожняя лошадь. Начищенные доспехи сияют на всю округу, а тяжелые мечи означают серьезность намерений. Мать Чимина видит их первой и испуганно охает, хватаясь за сердце; гончары беспокойно переглядываются, Ёнсу огромной пантерой кидается задворками в сторону печей – предупредить северян, чтобы не выходили. Работа в мастерской замирает. Юнги разговаривает с приезжими совсем недолго. Буквально несколько слов – и он уже возвращается в цех: – Тэхён, ты уезжаешь в Город. – Куда? Но я… Конечно же, с того вечера, как Тэхён понял, что жил в Городе, он думал о том, что туда нужно как-то наведаться. Но эта мысть вызывала в нем еще и смутный страх: а вдруг он доберется до Города и все равно ничего не вспомнит? Ведь цирка там нет, а на поиски дома с кружевными занавесками уйдет целая вечность. И прежде, чем испытывать судьбу, Тэхён надеялся вспомнить хоть что-нибудь еще. Поэтому известие о предстоящем путешествии застает Тэхёна врасплох. А в мастерской все замирают, словно окаменевшие. Раздается звук удара: это Юнги с силой бьет кулаком в дверной косяк. Тэхён никогда не видел хозяина таким злым. Остальные, кажется, тоже. – Ч-черт… – цедит Юнги, и Тэхён почему-то думает, что всей услышанной им в деревне брани не хватит, чтобы передать глубину ярости, заключенной в одном этом слове. Тэхён – идиот, ему нужно думать совсем не об этом: почему Юнги так зол, что впервые срывается? Почему, прежде, чем взять себя в руки и продолжить уже почти спокойно, оставляет на доске еще один кровавый след? Но Тэхён вообще удивлен, что думает хоть о чем-то, когда Юнги подтверждает: – Это не обсуждается. Приказ Короля: ему срочно нужен художник. И поверь мне, уговаривать они умеют. В том, что люди, заставившие Юнги воевать, умеют «уговаривать», Тэхён не сомневается. – Я… понял. И когда мне ехать? – Сейчас. Иди, переоденься в чистое, тебя ждут. Можешь ничего не брать, думаю, у тебя там будет все, что нужно. И если мой совет для тебя хоть что-то значит, то… Юнги на секунду опускает глаза, словно в нерешительности – говорить или нет? – а потом снова смотрит на Тэхёна: – …держись подальше от ярмарки. Тэхён бездумно кивает и оглядывает мастерскую. Гончарные круги почти остановились. Старый мастер причмокивает во сне губами, а все остальные смотрят на Тэхёна – с ужасом, с тревогой, с болью. Словно его хоронят. Для них приказ явиться во Дворец равносилен приговору. – Не волнуйся, – тонкий голосок Сонбин разрывает мертвую тишину, – мы справимся. Если ты увидишь Принцессу, передай ей привет и вот это. У Тэхёна хватает сил улыбнуться девочке: дети талантливы, они уже неплохо копируют его роспись с цветами и птицами, брат пытается рисовать драконов, а сестра делает очень изящные фигурки зверей: на ее ладони сидит кошка – одна из последних ее работ, которую Юнги разрешил ей оставить себе. Сонбин права, у них все получится… и без него. – Ага, и от меня ей привет передай, – через силу усмехается Инсон и первым обнимает Тэхёна. Проводы недолгие: торопливые объятия, слезы на глазах женщин, неуклюжие напутствия в несколько слов – и Тэхён спешит в комнату. Юнги коротко кивает, Чимин бежит за Тэхёном. Последний поцелуй. «Я буду скучать». «Я тоже». «Возвращайся». «Непременно». Тэхён вскакивает в седло – так, словно для него это самое привычное дело, – и вслед за королевскими гонцами берет в галоп.